Ненужная запасная жена драконьего канцлера (СИ) - Люцифер Юлий - Страница 37

Смотрел на меня.

Не просил подойти.

И этим почему-то удерживал сильнее, чем если бы попросил.

Я отвернулась первой.

— Лисса, подготовь письменный ответ государю в двух копиях. Одну отправим через его посланника. Вторую — Агате в храм. Пусть поставит отметку, что мой отказ возвращаться источником зарегистрирован до любых новых требований.

— Да.

— Отец, мне нужны все книги расходов за последние три года: до брака, после брака, выплаты Тальгардов, долги, залоги, письма поверенного. Все.

Северин нахмурился.

— Это займет время.

— У вас было три года.

Он опустил взгляд.

— Я велю Фенну принести.

— Не велите. Принесите сами.

Его лицо дернулось. Но он кивнул.

Я знала, что жестко. Слишком жестко для дочери, которую учили говорить с отцом уважительно. Но уважение без правды слишком похоже на привычку стоять в углу, пока за тебя решают.

Отец вышел.

Лисса за ним.

Марта осталась у лекарского столика. Тавин все еще сидел рядом с Эйраном, но приступ уже слабел. В гостевой стало тише. Только за окном шумели мокрые яблони, а в коридоре переговаривались люди Тавина.

Я почувствовала, как усталость накатывает с задержкой.

Тело всегда обманщик. Пока нужно держаться — держится. Как только появляется хоть минутная возможность сесть, оно вспоминает все сразу: бессонную ночь, разорванную печать, дорогу, разговор с отцом, государев приказ, дракона во дворе.

Я опустилась в кресло у окна.

Эйран заметил.

— Тебе нужно лечь.

— Вам тоже.

— Я уже лежу.

— Вы сидите с видом умирающего статуи.

Тавин хмыкнул.

— Умирающего статуи?

— Я устала. Склонения могут пострадать.

Эйран смотрел на меня.

И вдруг в его лице мелькнуло что-то почти теплое.

Не улыбка. Нет. Но усталость на мгновение стала человеческой, не канцлерской.

— Тогда я постараюсь не умирать хотя бы ради грамматики.

Марта посмотрела на него так, будто не одобряла шутки больных.

А я впервые за долгое время не знала, что делать с этим маленьким, ненужным теплом.

Комната вдруг стала слишком тесной.

— Я проверю письма матери, — сказала я и поднялась.

Эйран не остановил.

Но когда я уже была у двери, он произнес:

— Я прилетел не просить тебя вернуться.

Я обернулась.

Тавин тихо выругался себе под нос, явно считая, что брат выбрал ужасный момент для разговора.

Эйран продолжил:

— Приказ государя был составлен так, чтобы тебя можно было доставить в столицу как прежний источник. Я боялся, что письмо с предупреждением перехватят. Поэтому прилетел.

— Вы могли отправить Тавина.

— Он пытался меня остановить.

— Умный человек.

— Да.

Тавин закатил глаза.

— Наконец признал.

Эйран не отвел от меня взгляда.

— Я знаю, что мой приезд выглядит как давление.

— Да.

— Поэтому, когда смогу встать, уеду.

Вот это я не ожидала.

— Куда?

— В дом Тавина у пограничного крыла. Или в храмовый лазарет, если Агата прикажет. Не останусь здесь без твоего согласия.

Марта одобрительно кивнула, будто поставила ему маленькую отметку в невидимом списке “начал понимать”.

Я посмотрела на Эйрана.

— Сейчас вы не уедете. Вы не дойдете до крыльца.

— Сейчас нет.

— Тогда оставайтесь до утра. В гостевой. Под наблюдением Марты и Тавина. Без распоряжений моим домом.

— Хорошо.

Слишком быстро.

Я прищурилась.

— И без попыток говорить с моим отцом о выплатах, долгах, охране, политических последствиях и “благе рода Лиордан”.

Он чуть склонил голову.

— Хорошо.

— И без просьб ко мне о печатях.

— Да.

Я не знала, почему последняя пауза далась мне тяжелее всего.

Наверное, потому что часть меня ждала этой просьбы. Боялась ее. Готовилась отказать. А он не попросил, и внутри вместо облегчения вдруг появилась пустота, где раньше жила привычная обязанность.

— Тогда отдыхайте, — сказала я.

И вышла.

В своей комнате я закрыла дверь на задвижку.

Проверила ее дважды.

Смешно. Дом Лиорданов не был дворцом Тальгардов, и Виверна с брачным ключом не стояла за порогом. Но после той ночи любая открытая дверь казалась началом чужого решения.

На столе лежали письма матери.

Я села, осторожно развернула второе.

Почерк был менее ровный, чем в первом. Некоторые строки будто писались на ходу или больной рукой.

“Сэйра, если тебе когда-нибудь скажут, что женщина с пепельным пламенем должна быть благодарна за право служить сильным родам, вспомни: сильные роды редко называют служением то, что делают сами.

Они будут говорить о равновесии. О башнях. О древнем договоре. Все это правда, и именно поэтому ложь рядом с ней будет опаснее. Башни действительно защищают город. Драконья кровь действительно удерживает старые угрозы за пределами стен. Но правда башен не отменяет лжи договоров, где женские имена пишут мелко, а цену дара прячут в приложениях.

Меня тоже просили временно помочь.

Слово “временно” — самое удобное для тех, кто не собирается возвращать взятое.

Сначала это был один обряд. Потом три ночи в храме. Потом кризис башен, где мне сказали, что если я уйду, погибнут люди. Я осталась. Не потому что была слабой. Потому что была человеком и не хотела смерти тех, кто ничего мне не сделал.

Этим всегда пользуются.

Не злость делает нас уязвимыми, дочь. Милосердие.

Запомни: помогать можно. Отдавать себя без остатка — нет.

Если однажды дракон с больной кровью будет смотреть на тебя так, будто ты единственная, кто может его спасти, сначала спроси себя: кто спасет тебя после?”

Я перестала читать.

Буквы расплылись.

Не от слез сразу. От того, что мать знала. Не Эйрана, конечно. Не мой брак, не Виверну, не Драммонта в точности. Но сам рисунок знала так хорошо, будто его чертили на женщинах поколения за поколением.

Кто спасет тебя после?

Я посмотрела на дверь.

За ней, внизу, в гостевой, лежал Эйран. Больной. Ослабленный. Без моего пепельного пламени в крови.

И я здесь. Живая. С ожогами. С письмами. С решением не возвращаться по приказу.

Может быть, ответ был не в том, что меня кто-то спасет.

Может быть, в том, что я наконец перестану сама отдавать ключи от своей клетки.

В дверь постучали.

Я вздрогнула, но стук был мягкий.

— Это я, — голос Лиссы.

Я открыла.

Она вошла с папкой и чернильницей.

— Ответ государю готов. Я сделала две копии. И еще... отец принес книги расходов.

— Сам?

— Да. Очень обиженно.

— Полезное упражнение.

Лисса поставила папку на стол и заметила письмо.

— Это от матери?

— Да.

Она осторожно спросила:

— Можно когда-нибудь прочитать?

Я хотела сказать нет.

Потом подумала.

Лисса была ее дочерью тоже.

Просто ее берегли от тех частей правды, которые достались мне. Но это не значит, что мать не принадлежала ей.

— Когда я прочту все, — сказала я. — Потом вместе.

Лисса кивнула. В глазах снова появилась влага, но она сдержалась.

— Я написала поверенному. Попросила прислать все копии документов, связанные с твоим браком. И с матерью тоже.

Я подняла взгляд.

— С матерью?

— Если у него что-то есть. Я подумала... отец мог не знать или не захотеть знать, но поверенные редко выбрасывают бумаги.

Я посмотрела на нее внимательнее.

Вот она, моя сестра. Не только нежная, не только защищенная, не только та, ради которой меня учили терпеть. Женщина, которая тоже могла стать полезной — но теперь по собственной воле.

— Хорошо придумала.

Она будто расцвела от этих слов.

И мне вдруг стало больно от того, как мало мы обе получали настоящего признания. Меня ценили за выдержку, ее — за мягкость. Ни одну не видели целиком.

— Как он? — спросила Лисса тише.

Я не стала делать вид, что не поняла.