Петербургский врач 8 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 30

— Скоро и этого не будет, — сказал я. — Останется рубец. Со временем побелеет.

— Пусть остается. — Она согнула и разогнула пальцы, разглядывая их. — Я на него смотрю, когда из-за чего-то волнуюсь. Очень помогает.

Магазин Чурина стоял на углу, каменный, в два этажа, с зеркальными витринами. Тепло, светло, пахнет сукном, кожей и кофе из бакалейного отдела. За прилавками — приказчики в выглаженных сюртуках, наверху — готовое платье, обувь и меха. Народу много: офицерские жены, интендантские жены и такие дамы, которые явно не страдают без мужского общества, но точно не замужем.

Анна вошла, расстегнула шубку и осмотрелась. А потом взяла меня под руку и повела наверх.

С приказчицей готового платья они поняли друг друга с третьего слова. Я стоял рядом и слушал разговор на языке, из которого понимал очень мало: сукно такое, шевиот такой, отделка тесьмой, в талии забрать. Ей вынесли одно платье, другое, третье. Два она отвела, не прикладывая, коротким движением брови, от которого приказчица заметно подобралась и следующее принесла совсем другого разбора.

Темно-синее суконное село почти впору — за болезнь она похудела. Анна повернулась перед зеркалом, взяла ткань в горсть у рукава, посмотрела шов с изнанки и осталась довольна. Приказчица, зажав булавки губами, прихватила складку на талии и сказала, что убрать тут работы на два часа и к четырем платье доставят на дом. Второе, бархатное, глубокого вишневого тона, Анна велела отложить и подогнать без спешки — его обещали к концу недели.

— Отделки не надо никакой, — сказала она приказчице. — Ни кружева, ни стекляруса. Снимите вот этот бант, он лишний.

— Как можно, без отделки, — приказчица даже расстроилась. — Все дамы берут с отделкой. Так богаче!

— Дамам виднее. А мне снимите бант.

Бант спороли тут же, при нас, и, оставшись без него, платье сделалось только строже и дороже с виду. Приказчица посмотрела на результат, потом на Анну, что-то про себя сообразила и с этой минуты обращалась к ней с удвоенным почтением, а банты больше не предлагала.

Потом были ботинки и туфли. Туфли она выбрала быстро, лаковые, на низком каблуке, и, надев, прошлась по ковру туда и обратно. Потом перчатки. Потом меховщик вынес ротонду на лисьем меху, легкую и теплую, и Анна, посмотрев на цену, положила ее обратно, а я взял и подал ей в руки.

— Вадим…

— На дворе мороз, а вечера у нас теперь будут случаться. Считай это медицинским назначением.

— С доктором не спорят, — сказала она приказчику.

На обратном пути через отделы она остановилась у мужского платья и посмотрела на меня так, что я понял: пришла моя очередь.

— Мне ничего не нужно.

— Тебе нужны сорочки. Я видела твои, у двух воротники заштопаны. Штопал, судя по стежку, ты сам, причем хирургическим швом. Красиво, но носить это нельзя.

Через четверть часа у меня были полдюжины сорочек, два галстука и перчатки, которые выбрала она, а я только поворачивался и подставлял то шею, то руки. Спорить я не пробовал. Счет внизу вышел такой, что старший приказчик лично проводил нас до дверей и пообещал доставку к четырем часам, слово в слово.

— Разорила я тебя, — сказала Анна на улице, щурясь на снег.

— Нет. Разорение выглядит иначе, я знаю.

— Тогда веди обедать не разорённую семью.

Платье привезли к четырем, как обещали. В шестом часу я сидел на кухне, изгнанный из комнаты вместе с чайником, и слушал через дверь шуршание и короткие переговоры Анны с самой собой. Потом дверь открылась.

Она стояла у трюмо, вполоборота ко мне, и застегивала перчатку. Темно-синее сукно, глухой ворот, ни одного украшения, коса уложена вокруг головы. И все. Но человек, увидевший ее сейчас первый раз, никогда не поверил бы ни в тифозные бараки, ни в теплушку, ни в госпитальную койку. Передо мной стояла девушка с Английской набережной — та, прежняя, только старше, тоньше и спокойнее. Осанку такую не выучивают. С ней рождаются, а потом всю жизнь либо носят, либо прячут.

— Ну? — спросила она, встретив в зеркале мой взгляд. — Что молчит доктор?

— Доктор проверяет пульс. Свой.

— Это годится в ответ. — Она повернулась от зеркала. — Тогда едем. Опоздаем к началу — не прощу.

Семен, вышедший посветить нам на лестнице, увидел Анну и застыл.

— Матушки, — сказал он с чувством. — Анна Николаевна. Вам бы в карете ездить.

— Была карета когда-то. Ничего интересного. Совсем.

Извозчик попался разговорчивый и домчал нас с ветерком. Вывеску мы увидели за квартал: над входом сверкала дуга электрических лампочек, половина их перегорела, но и оставшихся хватало, чтобы столб пара над дверью светился, как над прачечной. У кассы толпились. Я взял два билета на первые места.

Внутри электрический театр оказался бывшей лавкой, а вернее — двумя лавками с выломанной перегородкой. Ряды венских стульев, дощатый помост, на нем рама с натянутым полотном. В углу пианино, за ним тапер в пиджаке будто с чужого плеча. Печь топилась докрасна, и все равно от дверей тянуло холодом. Накурено было так, что луч будущего аппарата мог бы уже показывать картины на дыму, не дожидаясь полотна.

Публика набилась плотно. Интенданты с женами и не с женами, приказчики, подрядчики, барышни в перьях, при которых состояли господа со стеклянными булавками в галстуках.

— В Петербурге мы смотрели картины в «Пассаже», — сказала Анна вполголоса, с интересом оглядываясь. — Зал бархатный, перед сеансом играл оркестр, в фойе подавали шампанское. Дамы боялись испортить прическу и смотрели в лорнеты.

— Жалеешь?

— О лорнетах? — Она засмеялась. — Здесь лучше. Там было скучно.

Свет погасили — просто вывернули фитили ламп по стенам, и в наступившей темноте застрекотал аппарат. По дыму протянулся луч, и на полотне вспыхнул белый прямоугольник. Тапер взял аккорд.

Сначала пустили военную хронику. Полотно дергалось, по нему шли полосы, но видно было ясно: русская пехота цепью бежала через редкий лесок, затем строчка «Атака японскихъ позицій», потом японцы красиво падали навзничь, раскинув руки. Зал одобрительно гудел. Кто-то сзади крикнул «ура».

Анна смотрела на полотно, и я почувствовал, как ее пальцы сжались у меня на рукаве.

— Это не Маньчжурия, — сказала она тихо. — Посмотри на лес. У нас такого леса нет — ни здесь, ни под Мукденом. И снег не такой. И падают они… — Она поискала слово. — Красиво. Раскинул руки, лег и лежит смирно. Но на самом деле все иначе…

— Иначе, — согласился я.

Я и сам видел то же самое: лесок французский или какой угодно, только не здешний, шинели сидят как на статистах, стрельба без дыма, атака без грязи. Кому-то в Париже война обходилась в аренду рощи и в небольшую плату актерам. Зал думать об этом не хотел и хлопал. Анна больше не смотрела на полотно. Опустила взгляд вниз, на свои перчатки.

Хроника кончилась. Тапер сменил марш на галоп, и следом пустили комическую историю. Содержание ее исчерпывалось погоней: толстый господин стянул с лотка связку колбас, и за ним по улицам понеслись колбасник в фартуке, два городовых, собака, молочница с бидоном и почему-то трубочист. Бежали они все быстрее, чем бегают живые люди, дергаясь и подпрыгивая, сшибали лестницы, корзины и друг друга, проваливались в бочку с водой и вылезали из нее уже вшестером. Зал ржал в голос, стучал каблуками, барышни взвизгивали. Анна сначала держалась, потом фыркнула, а когда трубочист, разогнавшись, вынес собою витрину и сел в выставленный торт, смеялась уже открыто.

— Какая чушь. Какая восхитительная чушь. Сто лет мне не показывали ничего глупее. Оказывается, этого и не хватало.

Погоня кончилась общей свалкой и надписью «Конецъ». Тапер перевел дух, взял что-то торжественное, и на полотне выскочила новая надпись, с завитушками: «Невозможное путешествіе».

И началось.

По экрану, пыхтя, пронесся поезд, подвешенный к связке дирижаблей, и полез вверх, в раскрашенное розовым небо. Ученые в цилиндрах суетились, падали, теряли цилиндры. Автомобиль проламывал стену трактира. Потом поезд летел прямо на солнце, а у солнца было лицо, недовольное и заспанное, и оно разинуло рот и проглотило поезд целиком, и из пасти его вырвалось желтое, вручную раскрашенное пламя — каждый язычок горел на полотне желтым и оранжевым, как переводная картинка. Зал ахнул в голос. Потом путешественники прятались от жары в леднике и обрастали нарисованным инеем, потом падали с солнца вниз и обрушивались в море, и волны были зеленые, настоящей малахитовой зелени, а платья дам — розовые. Выглядело это как сон.