Петербургский врач 8 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 29

— Наконец-то. Я уж думала, ты там ночевать остался. Соскучилась — сил нет.

— Замерз весь, — сказала она, отстраняясь и заглядывая мне в лицо. — И вид у тебя такой… Что-то случилось?

— Ничего не случилось, — сказал я. — Задержался. Работы навалилось, разбирал все. Устал и промерз.

— У меня есть новости, — хитро произнесла Аня.

— Что за новости? — нахмурился я. Последнее время слово «новости» обычно сочеталось с чем-то не очень хорошим.

— Я сегодня целый день себя чувствовала прекрасно. Понимаешь? Не «сносно», не «получше». Прекрасно. Голова ясная, ноги не ватные, к вечеру не свалилась. Я даже с Семеном простояла у полок час, смотрела и записывала, и хоть бы что. Ты знаешь, что это значит?

— Не знаю, — честно сказал я, хотя и очень обрадовался услышанному.

— Сейчас объясню.

Она встала, потянула меня за руку и повела к кровати, за деревянную спинку которой цеплялся красноватый отсвет печи.

* * *

Глава 12

Утром я первым делом вернул инструмент на место. Пришел раньше всех, открыл шкаф в перевязочной и разложил весь мой диверсионный инвентарь. Прокипятят вместе с остальными — и будут снова резать живое, а не провода. Никто ничего не заметил.

Обход прошел без неожиданностей. Мне доложил по тетради ночные температуры, у двоих сняли швы, одного перевели на редкие перевязки. К десяти я собрал бланки требований — что нужно для отделения — и пошел в контору за подписью Сазонова. Без его подписи Гуров бумагу не примет, хоть кровью распишись.

В конторском коридоре было людно и шумно. Посреди стояла стремянка, на ней, задрав голову, копался под потолком человек в форменном пальто телеграфного ведомства, а внизу второй, постарше, держал на ремне через плечо ящик с прибором — батарея, катушка, звонок. Провод между ними висел вскрытый: оплетка разрезана, резина отвернута, у двери дежурки белела свежая обмотка на месте сращения.

— Да целая она тут, жила! — кричал верхний. — Сам смотри, целая!

— Целая, а звона нет, — отвечал нижний с тихим бешенством. — Значит, дальше надо. По метру, тебе говорят. По метру!

Дальше шли выражения от которых могут завянуть уши.

— Второй час ползаем, — пожаловался нижний. — Двадцать лет служу, такого не видел. Снаружи целехонький, хоть на выставку, а внутри рваный.

Он с ненавистью посмотрел на прибор.

— До вечера тут проваландаемся, помяните мое слово.

Я посочувствовал и пошел дальше.

Постучал и вошел. И понял, что не вовремя.

За столом сидел Сазонов, а напротив, не снимая шинели, подполковник Ракитин собственной персоной. Фуражка его лежала на углу стола, рядом — раскрытая полевая книжка. Разговор оборвался на середине фразы.

— Виноват, — сказал я. — Я с бумагами, на подпись. Подожду в коридоре.

— Ну что вы, доктор, оставайтесь. — Ракитин повернулся ко мне всем корпусом. — У нас секретов от врачей нет. Уж не думаете ли вы, что мы вас подозреваем?

Он засмеялся.

— В чем вы кого-то подозреваете? — холодно спросил я, кладя бланки перед Сазоновым.

— Извольте: телефонная связь вашего госпиталя нарушена. Не оборвана, заметьте, — нарушена. Провод снаружи цел, аппарат исправен, а разговора нет. Механики нашли скрытый разрыв под изоляцией. Аккуратный, сделанный с понятием. Такие вещи, Глеб Ермолаевич, сами собой не заводятся, как мыши. Это диверсия. Я в этом уверен.

— Господь с вами, — устало сказал Сазонов. — Кому нужен мой телефон? По нему интенданты отказывают мне в дровах. Больше по нему ничего интересного не происходит.

— Сегодня телефон, завтра водокачка, послезавтра стрелка на подъездном пути, по которому к вам везут раненых. Госпиталь — военный объект, и относиться к нему будут как к военному объекту. Мы проведем тщательное расследование и найдем того, кто это сделал, можете не сомневаться. А пока прошу усилить порядок. Пропуск посторонних — строже. Прислуга из китайцев — под присмотр, без огульных обид, но под присмотр.

— У вас есть подозреваемые? — спросил Сазонов.

— У меня есть метод, — сказал Ракитин. — Подозреваемые появятся из него. Жаль, что звонят вам нечасто, а то бы мы поняли, когда именно связь нарушилась.

Дверь за ним закрылась. Сазонов снял очки, потер переносицу двумя пальцами и некоторое время сидел так, с закрытыми глазами.

— Диверсанты, — сказал он наконец. — В моем госпитале. Теперь начнется: списки, допросы, санитары шарахаются, сестры нервничают. А раненых возить, кормить и резать между делом, в свободное от расследования время.

Он надел очки и придвинул мои бумаги.

— Что у вас?

— Все, как обычно. Ничего нового.

Он подписал все три листа, не читая, но вместо того чтобы отдать их мне, положил сверху ладонь.

— Вот что, Вадим Александрович. Идите-ка вы домой.

— Я пришел не так давно!

— Я заметил. Даю вам три дня. С завтрашнего числа, а лучше прямо с сегодняшнего обеда. Работать некому, это правда, у меня на тысячу больных врачей по пальцам перечесть, и отпускать вас глупо. И все-таки идите. В вас стреляли, вы женились. Отделение ваше налажено, Гольдин три дня продержится, а если вы свалитесь — будет невесело.

Он отдал мне бланки.

— Условие одно: случится что-нибудь серьезное — пришлю за вами, и чтоб были через десять минут. И вот еще. Поправится Анна Николаевна окончательно — дам вам еще несколько дней, по-человечески. Но об этом пока рано говорить. Идите.

Я поблагодарил. Когда был уже у двери, Сазонов добавил:

— И жене поклон. Скажите — весь госпиталь спрашивает.

Домой я пришел в третьем часу. Аня сидела за столом у окна и перелистывала лабораторную тетрадь. Рядом стоял остывший чай.

— Что-нибудь забыл? — спросила она.

— Забыл отдохнуть. Сазонов дал три дня выходных.

Она посмотрела на меня с недоверием.

— Три дня. Целых три дня?

— С условием: если в госпитале случится что-нибудь серьезное, меня заберут. Но пока не случилось, я твой.

— Так. — Она отложила тетрадь. — Три дня. Их нельзя потратить без толку. То есть лежать, беречься и мерить мне пульс каждые полчаса.

— Пульс я буду мерить бесплатно и вне расписания. А потратить их надо с умом, тут ты права. Надо куда-нибудь сходить. Вдвоем. Я в этом городе не был нигде, кроме госпиталя и лавок.

— Сходить. — Она задумалась на секунду, и глаза у нее сделались решительные. — Я знаю, чего хочу. Я хочу в синематограф. Только не смейся.

Я не смеялся. Я соображал.

— А он тут есть?

— Вот и я не знаю. Должен быть. Город большой, деньги в нем большие, а где большие деньги, там и картины показывают.

Логика железная. Я приоткрыл дверь на площадку и позвал Семена. Он пришел, вытирая руки полотенцем.

— Есть он тут. Электрический театр. Вывеска с лампочками, вечером издалека видать. Сам не ходил, врать не буду, а народ валом валит. Кто ходил, говорит — чудно: люди на простыне ходят и она не рвется. Умом я понимаю, как это, но все равно чудно.

— Решено, — сказала Анна. — Завтра вечером идем смотреть, как люди ходят по простыне.

— Почему не сегодня?

— Потому что. — Она встала из-за стола и развела руками, и жест этот относился к серому платью, которое было на ней. — Вадим, у меня нет одежды. Совсем. Вот это платье, шубка и все. В валенках я с тобой куда угодно, хоть на Сунгари, но в театр в них не пойду. Значит, завтра с утра — в магазин, а вечером — в театр. Если, конечно, это не разорительно.

— Не разорительно. Твой муж выдержит много чего.

— Посмотрим, что он запоет к обеду.

Вечером, перед сном, я в последний раз посмотрел ее руку. Рубец лежал чистый, бледно-розовый, без уплотнений по краям, пальцы работали в полную силу. Курс закончился, и колоть больше было нечего и незачем. Я перевязал ей кисть свежим бинтом — больше по привычке, чем по необходимости.