Петербургский врач 8 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 28

…Ракитин открыл сам, впустил меня, запер за мной, кивнул на стул и предложил чаю.

— Рассказывайте. Все, по порядку, ничего не пропуская.

Я выложил на стол серый пакет с деньгами, полученный от Ли.

— Пятьсот рублей. За списки.

Ракитин посмотрел на пакет, но брать не стал.

— Щедро, — сказал он. — Это хорошо. Это значит, вас ценят и на вас рассчитывают. Но вы все-таки расскажите, о чем говорили и что попросили сделать в этот раз.

— Телефон, — сказал я, пересказав содержание беседы. — Госпитальный. Велено вывести из строя.

— Так, — мрачно усмехнулся Ракитин. — Значит, телефон. Ну что ж. Чего-то такого следовало ждать.

— Что вы имеете в виду? Обрыв срастят за полдня.

— Срастят. Не в том дело… По законам военного времени умышленная порча телеграфной или телефонной связи приравнивается к диверсии.

Он дал мне это переварить.

— А порча связи — это уже поступок. Серьезное дело. Значит, рассуждают они так: раз доктор пошел на такое, ему теперь назад дороги нет, он повязан по-настоящему. Вот чего они добиваются этой с виду мелкой пакостью с телефоном. Не связь им нужна оборвать. Вас им нужно привязать намертво.

— Утешили, — сказал я. И добавил:

— Андрей Платонович. Одну минуту. Деньги я вам отдаю. И мне хотелось бы бумагу.

— Какую?

— Расписку. Что подполковник Отдельного корпуса жандармов Ракитин принял от меня пятьсот рублей, полученные мною от господина Ли в ходе выполнения задания по противодействию японским шпионам. Число, подпись.

Ракитин посмотрел на меня, и в глазах у него мелькнуло что-то вроде уважения.

— Не доверяете? — усмехнулся он.

— Доверяю. Но война, служба, все меняется. Сегодня мы с вами все понимаем, а завтра вас переведут, а меня возьмут с этими деньгами и с моим почерком на офицерских списках. И останусь я японский шпион, получавший от врага деньги. Так что не в доверии дело. Мало ли что может случиться.

Он развел руками.

— Верно. Разумно подстраховаться. — Он достал чистый лист, обмакнул перо и написал несколько строк.

— Читайте.

Промокнул, перечел, подал мне. Все было как я просил: принял такого-то числа от врача Дмитриева пятьсот рублей, полученные им в ходе выполнения задания, подпись, должность.

— Держите. И раз уж мы завели этот разговор, — он снова взялся за перо, — напишу вам заодно и вторую бумагу.

— Какую вторую?

— А вот такую. — Он писал и говорил разом. — Что порча телефонной связи в госпитале будет произведена вами по моему заданию, в рамках противодействия диверсиям и вражескому шпионажу. На случай, если вас все-таки прихватят у провода прежде, чем я успею вмешаться. Тогда эта бумага — разница между «диверсант» и «наш человек при исполнении». Разница, как вы понимаете, существенная.

Он протянул ее мне.

— Если вам так спокойнее — пожалуйста. Только не потеряйте, доктор. А то выйдет немного неудобно. Для нас обоих.

— Не потеряю.

Я сложил обе записки в карман.

— Что дальше? — спросил я. — Ваши люди это сделают, я надеюсь? Телефон?

Спросил — и по лицу Ракитина понял, что не все так просто.

— Нет, — сказал он. — Придется вам самому.

— Почему? У вас разве нет людей?

— Есть. Но не в этот раз. Подумайте сами. В госпитале у них уши и глаза. Кто-то из своих. Значит, кто-то там за вами приглядывает, для того ему и платят. Если связь оборвется, а доктор в месте обрыва и не объявлялся, начнутся сомнения.

Крыть было нечем. Я мрачно посмотрел в пол.

— Хорошо, — сказал я. — Сделаю сам.

— И сделайте как следует. — Ракитин подался вперед. — Не так, чтобы разрезать в одном месте и уйти. Оставьте госпиталь без связи надолго. На день, на два. Сделайте так, чтобы механик со станции взвыл. Пусть он потом каждый метр провода прозванивает своим прибором, с матом на весь коридор, до самого вечера. Пусть все выглядит серьезно — потому что это и есть серьезно. А я тем временем, может быть, разыграю небольшой спектакль: что диверсанты нарушили связь военного госпиталя.

Я представил, как вытянулась бы физиономия Сазонова, если бы он услышал этот разговор. Как он снимает очки, протирает их, надевает обратно и смотрит на меня. Главный врач воюет с интендантами за каждый аршин марли и за каждую сажень дров, а его собственный ординатор сидит на конспиративной квартире и обещает оставить госпиталь без телефона на несколько дней.

— Слушайте и запоминайте, — сказал Ракитин. — Объясню, как надо сделать.

И он объяснил.

Проводка в госпитале, сказал он, наружная. Два толстых провода тянутся прямо по стенам коридора. Медная жила внутри, поверх нее слой гуттаперчи, вулканизированной резины, а сверху все плотно оплетено ниткой. Крепятся провода к стене на маленьких фарфоровых роликах, вбитых в штукатурку под самым потолком. В коридоре они идут высоко, над головой, но перед кабинетом главного врача, где висит аппарат, опускаются вниз, вдоль деревянного наличника двери, и уходят внутрь через дыру, просверленную в косяке.

— Провод спускается по стене на уровень груди, — сказал Ракитин. — Удобнее не придумаешь. Тут его и брать. Но резать медь скальпелем нельзя. Тонкое лезвие о металл или затупится, или сломается. Поэтому берете два инструмента. Скальпель — для мягкого. И костные кусачки.

— Скальпелем делаете на проводе продольный надрез, вдоль, сантиметра в два. Прорезаете только оплетку и резину, до меди. Раздвигаете. Потом кусачками перекусываете медную жилу, начисто, чтоб концы разошлись. А потом — самое главное. Сдвигаете края резины обратно, на место, и пальцем приглаживаете нитку, ворсинки эти, чтоб легли как лежали. И все. Провод снаружи целехонек. Висит себе, ни царапины. А внутри, под изоляцией, разрыв, которого не видно.

— Наутро связь пропадет, — продолжал Ракитин. — Аппарат исправен, крутите ручку — ничего. Механик приедет со станции, посмотрит: телефон цел, провода на стенах целы, висят как висели. И начнет он их прозванивать, метр за метром, своим прибором, потому что глазами тут не найдешь ничего.

— Понял, — сказал я.

— Тогда все. — Ракитин встал, давая понять, что разговор кончен. — Сделайте это в ближайшие дни, не тяните. И, Вадим Александрович. — Он остановил меня уже у двери. — И осторожнее там.

Сделал я это на следующий день.

Завел разговор, что запустил бумаги в отделении, и придется вечером задержаться, разобрать. Причина была настоящая, бумаги и правда лежали грудой, и никто не удивился. Задерживаться допоздна для меня было не в новинку.

Вечер тянулся долго. К одиннадцати отделение практически спало, и я вышел во двор. Мороз стоял крепкий, снег скрипел, над крышами дым поднимался прямыми столбами, и небо было чистое, в звездах. Двор пуст. У ворот в будке светилось окошко — сторож наверняка грелся у печки и на двор не смотрел. Да и не разглядит он тут ничего, в этой темноте. Контора темнела в глубине, окна черные. Туда мне и было нужно.

Дверь конторского корпуса на ночь не запирали. Я вошел, притворил за собой дверь и постоял в темноте, привыкая.

Провода я нашел на ощупь и по слабому свету из окна.

Руки знали, что делать, даже удивительно. Скальпелем я вел вдоль провода, неглубоко, чувствуя, как лезвие входит в мягкую оплетку и режет резину под ней. Прорезал сантиметра на два, раздвинул края. Взял зажим, завел губки под жилу и сжал. Медь поддалась туго, но перекусилась с коротким сухим щелчком, громким в тишине, как хруст мелкой косточки. Я замер, прислушался. Никого.

Концы жилы я развел подальше друг от друга, чтоб не касались, свел резину обратно, надвинул край на край и пригладил пальцем нитяную оплетку, укладывая ворсинки, как они лежали. Все как учил господин Ракитин.

Все на сегодня. Подвиги, они же диверсии, закончились.

Дома в окне горел свет. Аня не спала, ждала, хотя я велел ей не ждать. Я поднялся по лестнице.

Она встретила меня в дверях комнаты, обхватила за шею здоровой рукой.