Предвестник (ЛП) - Ли Женева - Страница 43

Ворота открыты, их никто не охраняет, если не считать пары огромных каменных волков, тронутых временем и покрытых пятнами мха. На роге одного из них сидит черная птица, плотно прижав крылья к телу. Ее черные глазки-бусинки даже не моргают, когда мы приближаемся.

Талиесин, кажется, ничего не замечает, но, когда мы проходим через ворота, я опускаю глаза. Это не может быть та же самая птица. Я просто вижу знаки там, где их нет. Очередная жертва глубоко укоренившихся суеверий Антареса.

Стены казарм и различных построек душит плющ. Местами он настолько густой, что кажется, будто здание затягивает под землю. Некоторые здания расположены вокруг травянистого холма, хотя большинство выстроено на окраинах комплекса каменных арен, которые выглядят намного старше всего остального. Мы останавливаемся у почтового ящика, чтобы я могла опустить свои письма, и Талиесин ведет меня к ближайшему зданию.

— Дом, милый дом, — говорит он.

— Ты не скучаешь по своему настоящему дому? — спрашиваю я, разглядывая статую у двери. Она настолько побита временем, что ее лицо превратилось в несколько невнятных вмятин.

— Меня бросили на ступенях Беллаторума, когда мне было около четырех.

Он говорит это так жизнерадостно, что смысл его слов доходит до меня с опозданием.

— Бросили?

— Так большинство новобранцев сюда и попадает. — Он толкает дверь и едва не врезается в стайку детей, облаченных в самые разные непарные доспехи.

Сердце екает. Сколько брошенных среди них?

Талиесин дергает меня ближе к стене, пока деревянные мечи продолжают рассекать воздух. Мы явно что-то прервали.

— Стой здесь, — приказывает он мне, прежде чем шагнуть в гущу схватки.

Его присутствие оказывает мгновенный эффект. Деревянное оружие с глухим стуком падает на коврики у входа. Дети вытягиваются по стойке смирно. Лишь горстка продолжает сражаться, слишком увлекшись игрой, чтобы заметить его появление. Талиесин подносит два пальца к губам и издает оглушительный свист. Я морщусь, но это срабатывает.

— Что я вам говорил о драках в вестибюле? — он прокладывает себе путь сквозь толпу детей, приподняв одну бровь.

Один из самых маленьких задирает подбородок и кричит:

— Что, если мы что-нибудь сломаем, нам придется топать пешком в Мирадорес и объяснить это Инквизитору. — Он сглатывает, словно эта мысль приводит его в ужас, и пищит: — Сэр.

Только упоминание этого имени вызывает такую реакцию, но на лице мальчика написан не страх. Это уважение.

— По крайней мере, это вы помните, раз уж никак не можете запомнить правила. — Талиесин делает глубокий вдох, его лицо — само разочарование. Он кивает в сторону двери. — Идите на улицу.

Хор голосов «да, сэр» разносится эхом. Они хватают свои мечи и выбегают прочь. Их сражение возобновляется, как только они ступают на первую ступеньку, и я подавляю улыбку. Талиесин идет за ними, качая головой и выкрикивая еще несколько команд, прежде чем закрыть дверь.

— Значит, вот откуда началась твоя любовь к дракам.

Все начинает обретать смысл. Хотя опасно представлять его мальчишкой с деревянным кинжалом, особенно учитывая, что я почти уверена в его желании меня прикончить.

— И сколько же раз тебе самому пришлось топать в Мирадорес, чтобы объясняться за сломанные вещи?

— Рекорд все еще за мной, — с ухмылкой отвечает он. — Чудо, что там вообще осталось что ломать.

В это я охотно верю.

— Это Общий корпус, — говорит он, когда мы проходим мимо дюжины открытых дверей.

Каждая комната полна людей всех возрастов. Одни в униформе, другие в повседневной одежде. Все место гудит от энергии. Мальчишка возрастом не старше Андри несется по коридору, преследуемый девочкой такого же возраста, с каминной кочергой в руках. В одной из комнат люди толпятся вокруг столов, раскинув перед собой карты. В другой группы новобранцев корпят над книгами.

— Я думала, это военная база.

— Так и есть, — отвечает Талиесин. — Но никто не сражается круглыми сутками.

В его голосе звучит легкая грусть по этому поводу.

Это совсем не то, чего я ожидала. Как и сам Талиесин, если быть честной. Но я не теряю бдительности. Парочка забавных историй и прогулка не могут перечеркнуть то, что он наговорил Инквизитору прошлой ночью.

Через черный ход он выводит меня в большой внутренний двор, откуда открывается вид на остальную часть комплекса и указывает на казарму, заросшую плющом.

— Там живут самые младшие.

— Сколько же им? — спрашиваю я, вспоминая его рассказ о том, как он сам сюда попал.

— Вроде как младше пяти никого нет, по крайней мере, в последний раз, когда я проверял.

— Пять лет? Для призыва это слишком рано.

Я знаю, что он мне рассказывал, но видеть это своими глазами… Осознавать, что семьи обрекали собственных детей на жизнь, полную битв — это совсем другое дело.

— На самом деле это не призыв. Занятия начинаются с шести лет. К тренировкам никто не приступает до двенадцати. До этого — только книги, игры и обучение тому, как не быть конченым мудаком.

Видимо, парочку таких уроков он прогулял.

Здесь есть еще три казармы, несколько зданий для обучения, спортивный зал и различные тренировочные площадки, как крытые, так и под открытым небом, и повсюду кипит жизнь. Я вытягиваю шею, чтобы разглядеть спарринг на одной из отдаленных арен, высеченных в каменных руинах. Но Талиесин ведет меня в обеденный зал. Ряды столов и стульев выстроены в строгом порядке. Со стропил свисают знамена, на каждом из которых красуется символ ордена Мариуса.

В это время едят лишь немногие. Когда мы проходим мимо, все поворачивают головы. Кто-то пялится, другие перешептываются.

— Твоя репутация бежит впереди тебя, — говорит Талиесин. Не могу понять, дразнит он меня или предупреждает.

Он машет рукой женщине на кухне, которая в ответ швыряет ему булочку. Он ловит ее одной рукой, разламывает надвое и протягивает мне большую половину.

— Лучший хлеб в Антаресе.

Я беру ее, но жду, пока он откусит первым.

— Она не отравлена, — говорит он, впиваясь в нее зубами. — Я бы никогда не стал использовать хороший хлеб для покушения.

Тут мы с ним похожи. На самом деле, мы могли бы поладить, если бы не было так невозможно доверять друг другу. Я пробую булочку. Он прав. Она идеальна: мягкая, теплая и сладкая. Я не останавливаю его, когда он просит дать нам еще по одной.

Дальше мы заглядываем в несколько учебных классов, один впечатляющее другого. Стены увешаны картами и схемами, а полки прогибаются под тяжестью книг.

— Все посещают занятия? — спрашиваю я, заглядывая в аудиторию, где молодые люди неистово строчат конспекты, пока мужчина в униформе читает лекцию с кафедры.

Талиесин кивает.

— Математика, чтение, обучение, как не подорвать себя к ебеням, когда тебе впервые доверят магию ордена Мариуса, — шепчет он. — Чем раньше ты сюда попадаешь, тем больше образования получаешь, но от каждого требуется уметь читать и писать, прежде чем он вступит в ряды.

В следующем классе девочка читает вслух группке малышей. Ее голос тихий, но ясный, и все глаза прикованы к ней.

— Не удивляйся так, — говорит Талиесин, поймав мой взгляд. — Мы не можем просить их сражаться, не убедившись, что они знают, за что сражаются.

— Наверно, это проще делать, когда войны не было пятьсот лет, — замечаю я.

По его лицу пробегает тень.

— В Антаресе хватает опасностей и без войны. — Он делает паузу, его глаза снова смотрят на комнату, полную детей. — Но когда война придет, они будут готовы.

В его голосе я слышу обреченность, словно война неизбежна. Интересно, чувствовал ли он то же самое месяц назад? Год назад? Или же именно мое присутствие и есть причина этого обеспокоенного выражения в его глазах? Я отгоняю эту мысль. Как только убийцу короля поймают, как только люди узнают правду, эти разговоры о войне утихнут. Должны утихнуть.

Я возвращаюсь к любимой теме Талиесина: к нему самому.