Видеосалон 1986 (СИ) - Смолин Павел - Страница 8

— Не будет никакого распределения, — сказал я.

Сказал — и понял, что зря.

— Как это не будет? — тихо спросила она. — Куда ж оно денется?

Никуда оно не денется, мам. Денется завод. И очередь на квартиру вместе с жилотделом, и Госплан, и Госкино, и твоя сберкнижка с двумя процентами годовых. Осталось четыре года, и во всём городе, а может и в стране, знаю об этом только я.

— Я не так сказал, — отступил я. — Оно мне не будет нужно.

Но она уже услышала то, что услышала. Она смотрела на меня, и в глазах у неё стоял не гнев — гнев бы я пережил, — а страх. Чистый, старый, давно заготовленный страх, который ждал своего часа двадцать лет.

— Вот так же отец твой сидел, — сказала она. — На этой же кухне. Такой же спокойный. Всё сам решил, всех успокоил. «Разберусь, Валя. Дай время, Валя». Его тоже никто не мог…

Договорить ей не дали.

За моей спиной, под подоконником, коротко ухнуло — будто в батарею изнутри пнули сапогом, — и следом ударило шипение. Я обернулся.

Из-под чугунной гармошки, снизу, где труба входила в пол, била струя в палец толщиной, горячая, рыжая, под давлением. Она хлестала в стену, разбивалась и уже собиралась на полу в лужу цвета крепкой заварки.

Отопление дали во вторник. Старый дом принимал его три дня, а на четвёртый подавился.

Я посмотрел на часы — привычка. Одиннадцать ноль семь.

— Тазы! — Мать уже стояла, уже двигала табурет. — Под струю! Тряпки на антресолях, слева, не эти, эти новые!

Она перестала быть матерью с ходящими руками и стала тем, кем работала двадцать лет: человеком, который командует сменой при ЧП. Голос у неё сел на полтона ниже и выровнялся. Руки перестали ходить.

Я поставил таз. Струя выбила из него брызги мне в лицо — вода была градусов шестьдесят, терпимо, но ненадолго. Таза хватало минуты на три.

— Вентиль где? — спросил я.

— Какой вентиль, нет тут вентилей! Стояк в подвале перекрывается!

— Ключ от подвала?

— В ЖЭКе! — Она выжала первую тряпку в ведро и посмотрела на меня. — Дозвонись в шестой ЖЭК в полночь, безработный ты мой.

Про шестой ЖЭК я запомнил как-то отдельно, боковой памятью, — и побежал вниз.

Во дворе горел фонарик. Дед Игнатьев сидел в своём сарае над мотоциклом без колеса и был, кажется, единственным человеком в Стародольске, который совсем не удивился, увидев меня в двенадцатом часу ночи в майке.

— Заливает? — деловито спросил он.

— Стояк рванул. Подвал заперт.

— Ключ у Зинки-дворничихи, а Зинка у сестры до воскресенья. — Дед встал, вытирая руки ветошью. — Ломик возьми. Замок там — одно название.

— А перекрывать чем? Там же прикипело всё, поди.

— Знамо, прикипело. С руки не пойдёт. — Дед подумал секунду. — Толика буди. У него газовый.

Толика будить не пришлось — он уже стоял на крыльце третьего подъезда в трусах, телогрейке и галошах, и смотрел на наши окна. На первом этаже под нами горел свет и звучала баба Шура — её было слышно через форточку, и в выражениях она не стеснялась.

— Заливает? — спросил Толик тем же тоном, что и дед. В этом дворе слово «заливает» заменяло полночи объяснений.

— Стояк. Газовый есть?

— Есть, — с достоинством сказал Толик. — Ключа на семнадцать нет, а газовый есть.

Через две минуты мы втроём были в подвале. Замок сдался ломику с первого движения, как и обещал дед. Внизу пахло землёй, кошками и старым отоплением. Потолок шёл в полутора метрах, ходили мы согнувшись, и фонарик деда выхватывал из темноты трубы в лохмотьях старой изоляции.

Дед шёл первым:

— Наш стояк третий от угла… Это разлив, его не трожь. Это к Шуркиному крану… А вот он, родимый. Крути.

Вентиль был ровесник дома и прикипел намертво. Газовый ключ Толика взял его с третьей попытки — с трубой, надетой на рукоятку для рычага, с Толиковым «и-и-раз», с моим весом на трубе. Работали слаженно, как бригада, хотя бригадой стали четыре минуты назад: дед светил и командовал, Толик держал, я тянул. В подвале, в темноте, в двенадцатом часу ночи это почему-то было лучшим, что случилось со мной за весь день.

Вентиль охнул ржавчиной и пошёл. Наверху, в стояке, что-то отдалённо вздохнуло — и стихло.

— Всё, — сказал дед с сожалением.

Кончилось приключение, придется старику снова развлекаться при помощи мотоцикла. Обратно шли медленнее — спешить стало некуда. У выхода дед посветил на трубы прощальным хозяйским взглядом.

— Стояки эти в шестьдесят третьем варили, — сообщил он. — Я помню, кто варил. И отец твой помнил — он им тогда, шабашникам этим, говорил, что на двадцать лет их сварки. Ошибся. — Дед прикинул. — На три года ошибся, в лучшую сторону.

Я промолчал. Дед не ждал ответа — он уже выключил фонарик и думал о своём мотоцикле.

— Слышь, Андрюх, — сказал Толик, сматывая с рукоятки трубу. — А правда, что ты…

— Толик, — сказал я. — Потом.

— Ну потом так потом, — легко согласился Толик. Двор уже всё знал, двор мог подождать.

В квартире стоял пар. Кухня плавала в нём, как баня: окно запотело, лампочка обросла жёлтым ореолом, зеркало в прихожей ослепло. Мать стояла посреди этого в подоткнутом халате, между трёх тазов и ведра, с тряпкой в руках, и на секунду — пока она меня не увидела — я успел рассмотреть, как она устала.

— Перекрыли?

— Перекрыли. Дед с Толиком помогли.

— Толику спасибо скажи отдельно. И форточку открой, утонем.

К бабе Шуре мы с матерью спустились вдвоём. У неё на кухне с потолка ещё капало — редко, тяжело, в подставленную кастрюлю. По побелке расходилось рыжее пятно в форме, как выразилась баба Шура, «всей вашей семейки». Кот сидел на холодильнике и смотрел на пятно с недоверием.

Мать не оправдывалась. Мать провела приёмку: осмотрела потолок, потрогала стену, назвала пятну срок высыхания — неделя, побелку взяла на себя, известь пообещала достать через комбинат. Баба Шура, готовившаяся скандалить до утра, обнаружила, что скандалить не с чем: всё признано, посчитано и назначено к устранению.

— Ну ты, Валентина, как ОТК прямо, — сказала она почти с обидой.

— Я и есть ОТК, — гордо ответила мать.

На лестнице, между этажами, она вдруг остановилась и взялась за перила. Я увидел её лицо сбоку, в свете лампочки: за один вечер в нём прибавилось усталости на год вперёд.

— Побелку сам ей сделаешь, — сказала она. — Времени у тебя теперь вагон.

Это был не вопрос. Я кивнул.

Воду мы собирали до часу ночи. Работали молча и слаженно: она выжимала, я таскал вёдра, потом поменялись, потому что у неё начало тянуть плечо — то самое, правое, про которое она никому не говорит. Я забрал у неё тряпку без слов, и она отдала без слов.

Рыжая вода сходила плохо, полы в старом доме были некрашеные у стен, доска напилась и потемнела. Пахло теперь не линолеумом — пахло ржавым железом, мокрым деревом и почему-то грибами.

Где-то на седьмом ведре разговор пошёл сам. Что стояки варили халтурщики в шестьдесят третьем — это она тоже знала, только в её версии халтурщиков было двое и один потом сел, правда за другое. Что у Шуры кот со зла дерёт обои. Что Зинка-дворничиха ездит к сестре каждый месяц, и всякий раз в её отъезд что-нибудь случается — закономерность, которую мать вывела давно и в которую верила твёрдо, как в ГОСТ.

Я поддакивал, носил вёдра и думал, что вот так, с тряпками, на четвереньках, посреди ночи, мы разговариваем лучше, чем за столом.

— Тряпку не так выжимаешь, — заявила мать, глядя, как я скручиваю её в жгут через колено. — Кто тебя так научил?

— Армия.

— А. — Она посмотрела ещё секунду. — Ну да.

В четверть второго мы сели пить чай. Четвёртый за вечер, если считать те, что стыли: два до, один во время. Этот мы впервые пили горячим.

Батарея под окном молчала. Кухня остывала. Мать сидела в кофте, обхватив стакан двумя руками, и смотрела в клеёнку, на подсолнухи.

— Разговор не закончен, — сказала она наконец. — Ты не думай.

— Я не думаю.

— Завтра договорим. — Она допила, поставила стакан. — Слесаря дождись, в ЖЭК с утра сходи, заявку продиктуй, скажи — у Фоминых стояк, пусть сгон меняют, а не хомут вешают. И Шуре побелка. Понял?