Видеосалон 1986 (СИ) - Смолин Павел - Страница 7

А сейчас выходить было некуда. Ни кассы моей, ни буфета, ни поставщика. Ничего, кроме кресла и экрана.

И я стал смотреть.

Кино было прямое, как палка: наши моряки, чужая военщина, мужские лица крупным планом. Пацаны на заднем ряду умирали от счастья на каждой драке. Пенсионер рядом со мной комментировал шёпотом: «Во даёт». Зал жил.

Я досмотрел до конца, до последнего титра. Впервые за пятнадцать лет.

Выходил я в толпе, вместе со всеми, и в фойе уже стояла очередь на восемнадцатичасовой — шестьдесят с лишним человек, я посчитал. Вечер — время зала. Это правило работало всегда и везде.

Домой я шёл через центр, и по дороге считал не деньги — печально это — а вечера. С первого ноября — шестьдесят один свободный вечер до Нового года.

Шестьдесят один. Ровно как список на «Электронику» в завкоме.

Я решил считать это совпадением.

В гастрономе взял хлеба и сырков — не потому, что просили, а чтобы прийти не с пустыми руками. С пустыми руками сегодня было нельзя.

Наш двор уже стоял в сумерках. Бельё с верёвок сняли, пацанов загнали по домам, у деда Игнатьева в сарае горел фонарик — дед что-то делал со своим мотоциклом без колеса, и это что-то он делал восьмой год.

Окно нашей кухни горело жёлтым. Я увидел его ещё от ворот.

В подъезде пахло как всегда — кошками, сыростью и чьими-то щами. Я поднялся на второй этаж по лестнице, каждую ступеньку которой знал наизусть, включая четвёртую, которая скрипела. Наступил на четвёртую не глядя.

Скрипнула. Хоть что-то в этом доме вело себя предсказуемо.

Ключ у меня был, но я не успел его достать — дверь открылась сама.

Мать посмотрела на меня, на хлеб и сырки в руке, развернулась и ушла на кухню. Я разулся и пошёл следом.

Она сидела за столом, не сняв кофту, лицом к двери. Перед ней стыл чай. Второй стакан, налитый и нетронутый, стоял напротив — на моём месте.

— Мне сегодня Рая звонила, — сообщила она, и по моей спине побежали мурашки.

Глава 4

Я сел на своё место, взял стакан и отпил. Чай был холодный и сладкий — она положила мне сахар. Машинально, две ложки, как всю жизнь.

От этого сахара было хуже, чем от любого крика.

— Че уволился-то? — спросила она.

И как объяснить?

— У меня план есть, мам.

Глаза матери округлились, и она тем самым тоном протянула:

— Ах, пла-а-ан.

— План, — подтвердил я. — Сейчас расскажу.

— Когда заявление-то написал? — не дала рассказать она.

— Сегодня подписали. Написал утром.

— Утром, — повторила она таким тоном, будто уточняла номер плавки. — А думал когда?

— Давно.

— Давно. — Она кивнула сама себе. — А мать когда узнать должна была? От Раи по телефону, на работе, при всей смене?

— Я хотел сам. Завтра.

— Завтра, — опять повторила она.

У неё была эта манера — возвращать мне мои же слова, по одному, как возвращают бракованные детали. Двадцать лет ОТК. Ничего лишнего не говорить, дать браку отлежаться на столе и посмотреть, как он сам себя показывает.

Я молчал. Брак лежал на столе и показывал себя.

— Так, — сказала она и выпрямилась. — Теперь мне объясни. Медленно. Что случилось?

— Ничего не случилось. Я ушёл с подработки.

— С подработки, — она прикрыла глаза. — Андрей. Это не подработка. Подработка — это вагоны разгружать. А это — место. Тебе до диплома полтора года. Распределение куда идёт? Туда, где ты уже свой. Характеристику кто пишет? Цех. Стаж когда начинается? Уже идёт. Очередь на квартиру с какого года считается? С прошлого июня. Семь лет — и своя жилплощадь, отдельная, не эта развалюха. Я тебя туда два месяца устраивала. Я Раю просила. Я Николаичу коньяк носила, он не брал, я всё равно носила.

Она не повышала голос. Она перечисляла — ровно, по пунктам, как читают дефектную ведомость. Каждый пункт был правдой. В её системе координат — весь список, сверху донизу, без единого сбоя.

План этот был старше моего дембеля. Она собирала его годами, как собирают сервиз — по предмету, по случаю, по знакомству: место через Раю, характеристика через Николаича, очередь через завком, дальше по списку — распределение, невестка, внуки, отдельная жилплощадь с горячей водой. В этом плане не было ни одной глупости. Он был крепкий, проверенный на сотнях чужих жизней, и он работал — если не знать, что через пять лет его не станет вместе с заводом, очередью и страной, которая всё это обещала.

Я знал. Она — нет. И рассказать было нельзя.

— Мам. Смена стоит семьдесят две копейки в час.

— И что?

— И то, что она забирает все вечера. Все. До полуночи.

— А вечерами что делают? — искренне не поняла она. — Телевизор смотрят? Люди работают, Андрюша. Люди живут смену через смену и не рассыпались.

Цифры ударились об неё и осыпались на пол. Я это видел. Мои семьдесят две копейки против её семи лет очереди не весили ничего — у нас с ней были разные системы измерения.

— Меня не заметут, если ты про это, — сказал я. — Я студент дневного. Учёба — общественно полезный труд, тунеядство не про меня.

— Господи, — она отмахнулась. — При чём тут милиция? Я тебе про милицию хоть слово сказала?

Вот это была правда. Про милицию она не говорила. Она паниковала не про закон — про то, что не имело статьи и названия.

— Рая говорит, ты в киномеханики собрался, — сказала она. — В «Родину», в будку. Это правда?

— Примерно.

— Что значит — примерно? — Она подалась вперёд. — Андрей. «Примерно» — это как? Ты взрослый человек. Ты с завода ушёл. У тебя должно быть не примерно! У тебя должно быть точно.

Будет точно, мам. Точнее, чем у всех в этом городе. Сказать этого было нельзя — точное у меня начиналось с подпольного зала и кассет через десятые руки, и от такой точности её бы увезли отпаивать валидолом.

— Будет точно, — сказал я вслух. — Дай мне время до зимы.

— До зимы, — вернула она и это слово и помолчала, что-то решая. — Ладно. Кино, будка, «примерно» твоё — это я ещё переживу, может. Но диплом чтоб был. Слышишь меня? Хоть что делай, хоть по ночам свети кому хочешь, а диплом чтоб был. Это моё условие, и оно не обсуждается.

— Будет диплом.

— Ты уже говорил «будет». Позавчера. Легко так говорил.

— Мам. Диплом — будет.

Она посмотрела на меня с недоверием оценщика, которому предлагают расписку вместо денег, но кивнула — один раз, себе, для протокола.

— А Рае я что скажу? Она за тебя поручилась. Она тебя Николаичу нахваливала. Теперь вся её контора знает, что Валин сын четыре месяца отработал и сбежал. Мне с этими людьми жить, Андрюша. Мне с ними в одной очереди стоять.

На это у меня ответа не было. Тут она была права целиком: счёт выставили ей, а не мне, и оплачивать его предстояло ей — взглядами, разговорами, паузами в проходной. Я мог только запомнить долг.

— Я перед Раей извинюсь.

— Он извинится, — сказала она в пространство, тому невидимому собеседнику, с которым разговаривают все матери. — Извинится он.

И вдруг посмотрела на меня по-другому — не сердито. Внимательно. Как на деталь, у которой размер вроде в допуске, а что-то не то.

— Ты чего такой спокойный?

— Какой?

— Такой. Я тут сижу, у меня руки ходуном ходят, — она показала: руки действительно ходили, — а ты сидишь, как в кабинете. Ты со мной как неродной разговариваешь. Как начальник. Второй день на тебя смотрю и не узнаю.

Смотришь как чужой — это я уже слышал позавчера. Худшее в моём положении было то, что она всё видела правильно. Мастера ОТК не обманешь примятыми волосами и прыщом на подбородке.

Я сделал усилие и стал двадцатитрёхлетним:

— Мам, ну чего ты завелась. Разберусь я.

— «Разберусь», — она хлопнула ладонью по клеёнке. Подсолнухи подпрыгнули. — Вот! Вот это вот — «разберусь». Стаж ему не нужен, распределение ему не нужно, характеристика не нужна. А что нужно? Молчит. «Примерно». «Дай время». Ты хоть понимаешь, что распределение — это единственное, что у тебя есть гарантированного? В жизни вообще?