Видеосалон 1986 (СИ) - Смолин Павел - Страница 9

— Понял.

— Вот и… — она не договорила «хорошо», не то было слово.

Поднялась, задвинула табурет. У двери в комнату остановилась, не оборачиваясь:

— Отец бы тебе, между прочим, тоже сказал, что ты дурак.

Пауза.

— Но перекрывал бы с тобой вместе.

Дверь за ней закрылась.

Я остался на холодной кухне, с горячим стаканом, посреди отмытых полов. С крючка у двери пахло её мокрой кофтой — линолеум, ржавчина и немного грибов.

Завтра меня ждали: слесарь, ЖЭК номер шесть, побелка для бабы Шуры и продолжение разговора, в котором у меня не было шансов.

«Завтра» меня устраивало.

Глава 5

Слесарь из шестого ЖЭКа пришёл в десять, звали его Витя, и с порога, ещё из-за двери, он поставил диагноз:

— Хомут воткнём.

— Мать сказала — сгон менять.

Витя вошёл, посмотрел на батарею, на лужу протечки, потом на меня.

— Как мать звать?

— Фомина. Мастер ОТК, комбинат искусственных кож.

Витя помолчал, как молчат перед начальством.

— А, ну тогда сгон, — грустно вздохнул он и полез в сумку. — Сгон, между прочим, дефицит. У меня свой, из личных запасов.

Личные запасы обошлись мне в три рубля. Я отдал их без звука: в той жизни я платил за это же самое управляющей компании по квитанции, дороже и с меньшим уважением к процессу.

Работал Витя, надо признать, красиво — на совесть, с прибауткой, с перекуром в середине, как антракт. Через час батарея стояла сухая, а Витя, вытирая руки, дал заключение:

— До весны доживёт. А там опять рванёт, но уже не у вас, а у Игнатьева. Я эти стояки читаю, как газету.

В этом городе все читали что-нибудь своё: мать — брак, дед — трубы, Витя — стояки. Я читал залы, но об этом пока знали не все.

В ЖЭК номер шесть я пошёл после обеда — продиктовать заявку, как было велено, потому что сгон сгоном, а бумаги бумагами.

ЖЭК занимал первый этаж кирпичного дома на Пролетарской: коридор, крашенный зелёным по пояс, доска объявлений, из которой торчали кнопки без бумажек, и очередь из трёх бабушек в окошко техника-смотрителя.

Очередь шла со скоростью очереди. Бабушка номер один жаловалась на соседей, бабушка номер два — на бабушку номер один. Я стоял третьим и читал доску объявлений: «Уважаемые жильцы! Убедительная просьба…» — дальше бумажку оторвали, и просьба осталась убедительной, но неизвестной.

Заявку у меня приняли с уважением.

— Сгон, а не хомут, — продиктовал я мамину формулу. — И в журнал, пожалуйста, что авария была четверга на пятницу, а устранили жильцы своими силами.

— Грамотный, — сказала техник-смотритель с лёгким осуждением, но записала.

На обратном пути, в конце коридора, я увидел открытую дверь и за ней комнату.

Красный уголок. Портрет над сценой-возвышением в одну ступеньку, знамя в углу, стол под кумачом. На стене — план политзанятий на четвёртый квартал, отпечатанный через копирку: одна строчка в октябре, одна в ноябре, прочерк в декабре. Стулья стояли вдоль стен ровными штабелями, и было их много.

Комната была хорошая. Сухая, тёплая, с двумя окнами во двор.

Я вышел раньше, чем начал считать стулья.

Устранять последствия заливания квартиры бабы Шуры начали с потолка, но им нифига не закончили. К потолку прилагалась шатающаяся полочка в ванной («раз уж пришёл»), к полочке — розетка в коридоре («искрит, зараза, с Покрова»), к розетке — телевизор («рябит на первой программе, а на второй у меня сердце»). Кот ходил за мной по квартире и проверял каждую операцию, как представитель заказчика.

За работу баба Шура отплатила как принято: борщ у неё был такой, что я на секунду простил этому дому стояк.

А еще баба Шура знала всё. Кто в двух ближайших домах живёт, кем работает, что достал, с кем поругался и почему на самом деле. Информация из неё шла безостановочно, как вода из нашего стояка, только горячее. За четыре часа я узнал про двор больше, чем за месяц в той жизни узнавала служба безопасности моей сети кинотеатров, — и служба безопасности, между прочим, обходилась гораздо дороже трехчасового мини-ремонта.

— А ты, говорят, с завода ушёл, — сказала она, когда я домывал кисть. — В кино подался.

— Так, баб Шур.

— Дурак, — определила баба Шура и положила мне добавки. — Руки-то на месте. Вон, розетка не искрит. Шёл бы в бытовое обслуживание.

Премировала она меня банкой вишнёвого варенья и предложением: «Ежели чего узнать надо будет — заходи, а то ходят тут всякие, а спросить не у кого».

Я обещал заходить, и обязательно зайду.

В воскресенье я провёл ревизию активов и совершил первую сделку. По инвентаризации недельной давности «Зенит» шёл на продажу за семьдесят рублей. Я достал его из чемодана, подержал и понял, что неделю назад ошибся в оценке. Аппарат не надо было продавать. Аппарат надо было трудоустроить.

А вот парадку с сапогами я понёс в Дом культуры, в театральный кружок, — и попал в золотое время: кружок ставил к ноябрьским литературно-музыкальную композицию про революционных матросов и красных командиров, а с формой у революции было туго.

Руководительница кружка, Маргарита Ивановна, женщина с голосом на весь ДК, осмотрела парадку профессионально, как костюмер.

— Пятнадцать — это вы загнули, молодой человек. Десять.

— Маргарита Ивановна, тут аксельбант ручного плетения.

— Аксельбант у красного командира⁈ — Она задумалась. — А впрочем, кто их проверит. Десять, и я вам дам две контрамарки на премьеру.

— А сапоги хромовые нужны?

— Хромовые⁈ — Голос ушёл куда-то под колосники. — Так. Комплектом. Тридцать пять за всё и четыре контрамарки.

Так я впервые в этой жизни продал реквизит и получил билеты в зал, который пока был не мой. Две контрамарки я тут же передарил бабе Шуре — в счёт борща и будущих разведданных. Она приняла благосклонно и пообещала взять с собой Клавдию из восьмой квартиры.

Выходило неплохо: седьмого ноября весь мой двор пойдёт в ДК смотреть литмонтаж про революционных матросов, и в первом ряду будет сидеть баба Шура и смотреть на мою парадку на могучей груди красного командира. Аксельбант ручного плетения, я уверен, ей понравится.

Часы «Полёт» я по дороге сдал в комиссионку — знакомый заведующий в нарукавниках оформил квитанцию и обнадёжил: «Продадутся — получите». Стародольская комиссионная торговля работала по принципу моей будущей отрасли: деньги потом, если зритель придёт.

Дальше начались ночные смены. Не заводские — те шли своим чередом, через день, до тридцать первого. Другие.

Увеличитель «УПА-5» нашёлся на антресолях, в чемоданчике, где я его оставил перед армией. Красный фонарь был жив, ванночки тоже. Бумагу и химию я купил в «Культтоварах» на семь рублей, у одноклассника Юрки выменял на обещание два югославских журнала с артистами, а у пацана возле «Родины» купил за рубль фотографию Брюса Ли — серую, затёртую, пятую копию с пятой копии, на которой Брюс Ли был опознаваем в основном по стойке.

Дома я переснял её «Зенитом» со штатива, потом три ночи печатал в ванной.

Хозяйство моё выглядело так: красный свет, три ванночки, верёвка с прищепками через всю ванную, и из-под двери в коридор — адское красное свечение. Мать постучалась на вторую ночь:

— Ты там что, живёшь?

— Работаю.

— В ванной⁈

— Все великие начинали в ванной, — заявил я

— Хос-с-споди, — вздохнула мать и ушла.

Секрет был простой, и он был мой — профессиональный. Все городские фотоспекулянты печатали копии с копий, с каждым поколением серее. Я сделал одну копию — но правильную: выровнял контраст, вытянул тени, кадрировал так, чтобы стойка Брюса читалась через комнату. Моя пятая копия выглядела лучше их вторых.

Копия с копии, только качественная, — похоже, профессия нашла меня раньше, чем я успел до неё дойти.

Продавал я у «Родины», перед вечерними сеансами, из папки для бумаг, по полтиннику за карточку.

Маркетинга не требовалось — требовалось стоять и открывать папку. Брюс Ли уходил влёт. Сталлоне со второго журнала шёл вдвое медленнее, пока я не стал говорить «это который Рэмбо», после чего пошёл вровень. Пацаны, от которых пахло спортзалом и канифолью, брали Брюса по две штуки — себе и «одному человеку».