Рекрутъ (СИ) - Борчанинов Геннадий - Страница 19

На деле же марш оказался многодневной пыткой, растянутой на сотни вёрст, в компании проливных дождей, стылого ветра, непролазной грязи и сбитых ног. Многие даже шутили, что надо бы поскорее встретить пруссаков, чтобы всыпать им и пойти обратно.

Шли мы на запад и северо-запад, к Прибалтике, к зимним квартирам. Бессонов, похоже, и впрямь решил дойти до границы загодя, пока дороги не раскисли окончательно. С одной стороны, разумно, с другой стороны, он-то едет в голове колонны, в крытой тёплой карете, а не шагает на своих двоих.

Полк шёл заведённым порядком, который я быстро изучил во всех подробностях. В авангарде — часть конницы и казаков, разведчики, наши глаза и уши. За ними следом — головная походная застава из пехоты, первая рота. Потом уже основные силы, поротно и повзводно, колоннами по дороге. Офицеры ехали верхом, мы топали пешком, глотая пыль, поднятую идущими впереди. В самом хвосте тянулся обоз — фуры с провизией, порохом, палатками, офицерским барахлом, лазаретные телеги. При обозе — нестроевые. В самом конце, отдельным кочевым табором, плелись маркитантки, ростовщики, скупщики и прочие стервятники, вьющиеся рядом с воюющей армией, как жирные мухи.

Накануне выступления вперёд отправлялись квартирьеры, несколько человек от полка, которые уходили на день раньше, чтобы подыскать подходящее место для ночлега. Чтобы к приходу измотанной колонны было, где разместить людей и лошадей, пополнить запасы воды, приготовить горячего на заранее разведённых кострах. Дело хлопотное, ответственное, серьёзное, но это компенсировалось тем, что шли квартирьеры налегке и не в строю.

За сутки удавалось пройти вёрст двадцать, иногда, двадцать пять, в зависимости от погоды и состояния дороги. По ровному сухому тракту — быстрее, по раскисшей грунтовке, само собой, медленнее. Через каждый час-полтора объявлялся малый привал, короткая передышка на несколько минут, поставить ружья в козлы, скинуть опостылевшие ранцы, перемотать портянки. В середине дня — большой привал, на пару часов. Сварить кашу или кулеш, накормить людей и лошадей, просто передохнуть. А вечером, ещё засветло, вставали на ночлег, там, где квартирьеры уже всё подготовили.

На первый взгляд, может, и не страшно. Но всё равно первые дни марша оказались сущим мучением, и не только для меня.

Хуже всего пришлось ногам. Ладно я, наученный походным опытом, ноги берёг, портянки мотал правильно, а ботинки старался скидывать почаще, на каждом привале, и то набил мозоли. А вот молодые, да и некоторые бывалые тоже, к концу второго дня хромали и охали при каждом шаге. Натёртые в кровь пятки, лопнувшие мозоли, сбитые пальцы — обычное дело на марше. Я как мог втолковывал своим, и подшефным новичкам, и остальным, как делать правильно, а чего делать не надо. Кто-то слушал и мотал на ус, кто-то — нет, а потом едва ковылял или вовсе уходил в нестроевые.

Ботинки, одинаковые для левой и правой ноги, отдельная тема. Кто-то даже сравнивал их с орудием пытки и был прав. Я привык к трекинговым ботинкам, удобным, лёгким, с анатомической стелькой и толстой подошвой. А эти колодки на пуговицах, тяжёлые и неудобные… Не было солдата, который бы не проклинал последними словами того, кто решил позаимствовать подобные боты для нашей армии. Лишь у немногих имелись сапоги, которые не воспрещалось надеть на время похода, но большинство солдат всё равно мучились в этих башмаках.

Погода тоже не баловала теплом, наоборот, осень вступала в свои права, регулярно поливая нас мелким противным дождиком и продувая стылыми балтийскими ветрами. Не спасали ни камзолы, ни кафтаны, и к вечернему привалу мы часто подходили мокрые и нахохлившиеся, как воробьи. А когда зарядил настоящий, затяжной, осенний дождик, начался сущий ад с обозами.

Тяжёлые фуры набивали глубокие колеи и застревали по самые оси. Лошади выбивались из сил, пытаясь вытащить застрявшую телегу, и тут за дело принимались мы, солдаты, облепляли фуру со всех сторон, тянули, толкали, вытягивали, надрывались, стоя в холодной жиже по колено, но вытаскивали. Грязь месить приходилось не раз и не два, и я, упираясь плечом в борт застрявшей телеги, материл того умника, который погнал нас в поход осенью. Колонна из-за этих задержек растягивалась, теряла строй, и в такие дни мы вместо двадцати вёрст делали едва ли десяток. Было уже не до песен.

Ещё и кормили скудно. Сухпайков ещё не придумали, так что мы перебивались сухарями, кашей и, изредка, солониной. Горячее только на большом привале и перед ночлегом, если успевали развести костры и сварить, а с такой погодой нам чаще приходилось грызть размоченные в воде сухари. Я свои припасы берёг, расходовал с умом, понимая, что это только первый марш из череды многих. За чистотой следил пуще прежнего, новой эпидемии тут только не хватало.

Хотя многие заболевали, но чаще — простудами, а не медвежьей болезнью. Лазаретные телеги потихоньку наполнялись, некоторые отставали, не выдержав тягот пути, и таких либо везли в обозе, либо гнали вперёд пинками, в зависимости от их состояния.

А ещё из полка убегали. Дезертирство на марше — дело обычное, не то, что в лагере, где каждая собака знает, из какого ты полка. В чужих краях, в суматохе, в непролазных лесах — самое оно для побега. Несколько человек так и пропали в первые дни похода, улучили момент на привале или ночью, да и сдёрнули в лес. Кого-то ловили казаки из охранения, кого-то возвращали, и тогда полк строили, чтобы посмотреть, что бывает с беглецами. Порка шпицрутенами, показательная, чтобы остальным неповадно было. Некоторым, впрочем, повезло, ушли с концами. Отчасти я их понимал, кому охота тащиться на войну, на смерть. Но понимал и другое, что бегство — дело гиблое. Изначально. Если поймают — запорют до смерти, удастся сбежать — другой дороги, кроме как в разбойники, нет.

Сам я даже и не думал бежать. Некуда мне отсюда бежать, да и незачем. Тут хоть какие-то свои, какая-то определённость, перспективы, а там — чужой враждебный мир, в котором одиночка не протянет и пары дней.

Дни тянулись один за другим, одинаковые до омерзения. Мы постепенно втягивались в ритм похода, обрастали коркой, привыкали к однообразию пейзажа. Человек ко всему привыкает, вот и мы начинали стойко переносить походные тяготы. Даже настроение из уныло-похоронного стало более-менее нормальным. Знай, только, шагай себе, да жди команды на привал.

К концу первой недели я уже чувствовал себя бывалым ходоком. Тут-то Иваныч и определил меня в квартирьеры, впервые за всё время марша.

— Пойдёшь, Вася, завтра место для ночлега искать. Наша очередь будет, — сказал он мне на вечернем привале. — С Григорием пойдёшь, он за старшего, ещё людей в помощь возьмите. Егорку, вон, да ещё кого-нибудь.

Я несказанно обрадовался. Квартирьеры оставляли ранцы в обозе и шли налегке, с одними только фузеями и парой сухарей на обед. Вне строя, сам себе хозяин, не глотая, в конце концов, пыль идущей впереди колонны. Просто отдых, особенно после долгого марша.

То, что Григория поставили старшим, меня не удивляло, мужик он бывалый, жизнью битый. С тёмным прошлым и некоторыми повадками, которые знающим людям подсказывали — свой боевой опыт он получил отнюдь не в солдатском строю. В попутчики взяли Трифона, на случай, если понадобится грубая сила, Сеньку, который напросился сам, лишь бы покинуть опостылевший строй, и Егорку, как присоветовал капрал. Компания подобралась разношёрстная, но в армии, несмотря на кажущуюся одинаковость, других компаний и не бывает.

Вышли с рассветом, налегке. Сенька предлагал ещё и фузеи оставить в обозе, но мы с Григорием только покрутили пальцем у виска. Пусть мы всё ещё в нашей Прибалтике, но война-то идёт.

Дорога вела через небольшие перелески и поля, мимо убогих чухонских деревень, жители которых захлопывали ставни и недобро косились, завидев нас издалека. Солдат на постое никто не любит, а уж когда поблизости стоит целый полк… Объедят, набедокурят, девок попортят, а напоследок ещё и приделают ноги чему-нибудь ценному. Некоторых наших хоть хлебом не корми, а дай что-нибудь слямзить.