Рекрутъ (СИ) - Борчанинов Геннадий - Страница 20

Григорий шёл первым, внимательно поглядывая по сторонам и читая местность по каким-то своим, только ему ведомым знакам. Я тоже посматривал вокруг, вспоминая редкие выезды на охоту с дядькой. Лес я тоже умел читать, пожалуй, даже не хуже Григория, пусть и по-своему. И когда мы на исходе дня углубились в перелесок, подыскивая удобную поляну для ночлега, я почему-то насторожился.

Я даже не понял сразу, почему. Просто почувствовал, что что-то не так, а понял уже потом.

Птицы молчали.

Всю дорогу они сопровождали нас щебетом и пересвистом, а вот теперь затихли, будто их и не было. Сороки всегда трещат, когда видят чужака, а теперь замолкли, значит, там кто-то есть, впереди. Кто-то, кого сорока разглядела раньше нас.

— Стой, — тихо сказал я и тронул Григория за рукав. — Тихо. Кто-то есть впереди.

Григорий замер, прищурился, прислушался. Меня он понял с полуслова, видать, и сам почуял неладное.

— С чего решил? — тихо спросил он.

— Птицы молчат, — ответил я.

Спорить он не стал, коротко кивнул, жестом приказал нам пригнуться. Сенька открыл было рот, но Григорий зыркнул на него так, что наш балагур осёкся и замолчал.

Мы вслушались в тишину, хватило всего пары мгновений, чтобы различить в обычном шелесте крон лишние призвуки. Впереди, в ложбинке, за деревьями, кто-то был. Негромкие голоса, шорохи, потрескивание костра. Лёгкий ветерок донёс до нас запах дыма и табака. Перед нами стоял чей-то лагерь, там, где мы собирались искать место для ночлега.

— Кто это там? — выдохнул Егорка, бледный от страха.

— Счас, посмотрим, — поморщился Григорий, пригнулся пониже и скользнул вперёд, бесшумно, как тень.

Я двинулся следом. Мы подобрались поближе, укрылись за поваленной берёзой и осторожно выглянули. А я порадовался, что одеты мы сейчас в грязно-зелёные кафтаны, а не в ярко-красные камзолы.

В широкой ложбине расположился целый табор, человек десять, может, двенадцать. И одного взгляда хватило, чтобы понять — это не туристы и не геологи. Оборванные, заросшие, одетые во что попало, кто в крестьянском рванье, кто-то в остатках солдатского платья, кто-то в добротном кафтане с чужого плеча. Все при оружии — топоры, ножи, тесаки, рогатины, пара старых мушкетов. Тут же, на краю полянки, паслись несколько лошадей и лежала какая-то поклажа, тюки и свёртки. Добыча, не иначе.

Разбойники. Лихие люди, возникающие в подобные времена везде, как грибы после дождя. Беглые крестьяне, дезертиры, каторжники, всякий сброд, для которого большая дорога становится единственным способом выжить.

Я насчитал одиннадцать человек, шестеро у костра, двое в ленивом подобии дозора, один обхаживал лошадей, ещё двое бездельничали, лёжа на траве. А нас всего пятеро, и из этой пятёрки я мог быть уверен только за себя, Григория и Трифона. Сенька — пустомеля, в драке от него толку мало, Егорка и вовсе сопляк, первый бой для него может стать последним. Так себе расклад.

Григорий медленно отполз назад, я за ним. Мы отошли на безопасное расстояние, собрались в кучку, зашептались.

— Тати, — скривился Григорий.

В его голосе мне почудилось что-то глубоко личное. Он, похоже, эту публику знал не понаслышке, гораздо ближе, чем все мы.

— Десяток насчитал, при оружии…

— Одиннадцать, — поправил я.

— Дык… Уходить надо, наших предупредить? — заморгал Сенька. — Доложим, казаки прискачут, повяжут всех…

— Не успеем, — оборвал его Григорий. — Пока туда-сюда ходим, они уж снимутся и уйдут. С добычей. А добычи-то там добренько, небось с какого-нибудь нашего обоза и снятая. Или с деревни какой.

— А ежели приметят нас? Их вон сколько… — дрожащим голосом спросил Егорка.

Я молчал, пытаясь сообразить хоть сколько-нибудь приемлемый вариант. Положение скверное, впятером на одиннадцать человек… Уйти — упустим татей с награбленным, уйдут безнаказанными, продолжат громить наши тылы, пока мы воюем с пруссаками. Напасть — самоубийство. Только если взять их хитростью, застать врасплох, но и то — рискованно. А ещё у меня промелькнула неприятная мыслишка, что среди этих разбойников могут оказаться наши же бывшие сослуживцы из числа сбежавших, те, кого казаки не поймали и не вернули. Тогда дело вообще дрянь.

— Гриша… А ружья-то у них где? — одними губами прошептал я.

Он осторожно выглянул и присмотрелся ещё раз. Огнестрельного оружия у них видно не было, только топоры и тесаки, оно и понятно. Проезжего купца проще шугнуть топором, нежели палить по нему из ружья, расходуя дорогой дефицитный порох.

— Не вижу, — сказал Григорий.

— Они не знают, сколько нас. Залпом отсюда ударим, из кустов, разом, прозвучит как целый взвод. А потом ещё, и орать погромче, будто нас тут целая армия, — предложил я. — Побегут.

Григорий помолчал, обдумывая мои слова. Прищурился, прикинул расстояние до их лагеря и медленно кивнул. Он даже рот раскрыл, чтобы отдать команду, и тронул за плечо Трифона, но ничего сказать не успел.

Как назло, один из разбойников у костра поднялся, потянулся и вдруг повернул голову в нашу сторону. Замер, вглядываясь в кусты, за которыми мы залегли.

— Эй? Кого там черти носят⁈ — воскликнул он.

Твою мать. Весь табор всполошился разом, вскочил, похватался за оружие. Нас заметили.

Прятаться больше не было смысла. Григорий медленно поднялся во весь рост, хрустнул шеей, хищно осклабился, и я увидел, как меняется его лицо, словно обычная угрюмая маска слетела и обнажила его истинное нутро, звериное и хищное. Он перехватил фузею за ствол, словно дубину, ощерился.

— Ну, стало быть, попляшем… — процедил он себе под нос.

Разбойники горланили, матерились, надвигались на нас. Одиннадцать против пятерых. И отступать было уже поздно.

Глава 11

Раздумывать над стратегией и тактикой было уже некогда, так что я сдёрнул фузею с плеча и привычными уже движениями начал заряжать. А потом, уже засыпая порох в ствол, рявкнул во всю мощь лужёной глотки.

— Рота! К бою!

Пусть нас всего лишь пятеро, пусть лучше враг думает, что к его логову подбирается целая сотня.

Трифон и Сенька встрепенулись, начали заряжать фузеи, Егорка уронил скушенный патрон в траву, бросился искать.

— Другой заряжай! — рыкнул я. — Григорий! Штыком!

Нечего тут играть в человеколюбие и гуманизм. Не та эпоха. Никаких тебе предупредительных выстрелов, нелетального оружия и зачитывания прав. Всё равно финал у этих разбойников у всех один, даже если мы сейчас проиграем и не сумеем отбиться, рано или поздно всех их ждёт виселица.

Они тоже это понимали, поэтому щадить нас даже и не думали. Да и мёртвые не кусаются. Не сопротивляются, когда стаскиваешь с них сапоги и исподнее.

— Рота, пали! — заорал я.

И выстрелил первым. Фузея привычно лягнула меня в плечо. Я выбрал своей целью бородатого тощего доходягу в сером армяке, который бежал к нам с топором, и с такого расстояния не промахнулся бы и слепой. Даже из местного гладкоствола.

Пространство передо мной заволокло вонючим едким дымом, но я успел увидеть, как разбойник падает навзничь с дырой в груди. Бахнули ещё три выстрела, разрозненно, нестройно.

Григорий сцепился с одним из татей, вернее, поймал его, бегущего, на штык, а тот, уже умирая, пытался зацепить его тесаком. За Григория я был спокоен, он справится. Трифон, разок пальнув из фузеи, заревел что-то невнятное, перехватил ружьё и помчался навстречу противнику, как носорог. Без команды, без приказа.

— Рота, заряжай! — зычно прокричал я, принимаясь бегло перезаряжать фузею.

Если бы не ежедневная муштра, забившая последовательность действий на подкорку, так, что руки работали сами, без вмешательства мозга, я бы наверняка наделал ошибок. Скусить бумажный патрон, сыпануть пороха на полку, закрыть полку. Высыпать оставшийся порох в ствол, забить пулю шомполом, утрамбовать в стволе, вернуть шомпол на место. Взвести курок, нажать на спуск.

— Рота, пали!

На этот раз три фузеи грянули слитно, Сенька и Егорка не осмелились выстрелить без приказа. А может, просто не успели.