Рекрутъ (СИ) - Борчанинов Геннадий - Страница 18

Никифор ходил за мной хвостиком прямо с той самой ночи, преданно заглядывал в глаза, пытался хоть как-то услужить, чем изрядно меня раздражал. Я понимал, почему он так держится и зачем всё это делает, но его постоянная суета только утомляла.

— Василий… Ты это… — сказал он как-то вечером у костра, тихим серьёзным голосом. — Я же тебе жизнью обязан. А ты… Век не забуду. Чем хошь услужу.

— На деньги больше не играй, вот и всё, — сказал я, словно отмахнулся.

Он как-то поник, вздохнул, кивнул и ушёл. Я не слишком-то поверил в то, что он больше не будет играть, горбатого могила исправит, я это знал на собственной шкуре. Сколько раз уже зарекался, а всё равно.

Жизнь тем временем возвращалась в привычную колею. Эпидемия отступила, забылась, лагерь ожил, и вскоре прибыло пополнение, новые рекруты взамен тех, кого выкосила дизентерия. Привели их так же, как меня когда-то, пешком, под конвоем, серых от дорожной пыли и усталости, ошалевших от постоянных унтерских окриков, новых непонятных слов и муштры. Я смотрел на них и видел себя самого, только с одним важным отличием. Этим парням было куда возвращаться.

Теперь, когда в Троицкий пехотный полк прибыло пополнение, мы перестали считаться самыми младшими. Зелёными салагами стали они, а мы, отслужившие всего-ничего, стали считаться уже бывалыми. Смешно, конечно, какие из нас бывалые, но в армии так уж заведено. Кто раньше пришёл, тот и старше. Я и себя ловил на мысли, что порой смотрю свысока на какого-нибудь парнишку с криво натянутыми штиблетами, и тут же одёргивал себя. Сам недавно таким был.

Большая их часть попала во второй батальон, а в наше капральство пришли всего пара человек, на место умерших, Матвей и Артемий, и почему-то Иваныч приставил обоих именно ко мне, чтобы я ввёл молодых в курс дела, показал, как мотать портянки, куда ходить до ветру, от кого держаться подальше, а кого слушаться, как родного батьку. Показал и рассказал, меня это не сильно напрягло, а вот авторитета снова прибавило.

А потом случилось то, чего в полку не видели уже давным-давно. Прибыл командир полка.

Пётр Петрович Бессонов, командир славного Троицкого пехотного полка собственной персоной, которого я ни разу не видел на службе за всё это время. Он обретался где-то в столице, занимаясь делами куда более приятными, нежели армейская служба в псковской глухомани. И прибыл он не один, а с целой свитой офицеров, которые по его примеру манкировали службой.

Известие о том, что к нам едет полковник, всколыхнуло весь лагерь, все засуетились, забегали, как тараканы на кухне под включенной лампочкой. Принялись наводить лоск, чистить, мести, белить, драить. До покраски травы дело не дошло, но если бы я озвучил это вслух, не удивился бы, если бы меня восприняли всерьёз.

Мейендорф, подполковник, тащивший всю службу на своём горбу, забегал особенно споро, видимо, хотел показать начальству, что не просто так здесь сидит. Мне стало его даже жалко, он весь год впахивал, как раб на галерах, а все лавры достанутся Бессонову.

Полковника я увидел на смотре. Нас выстроили на плацу, при полном параде, вычищенных и выглаженных, и Бессонов вместе со свитой прошёлся вдоль строя.

Был он уже немолод, чуть грузноват, осанист, с холёным лицом человека, не привыкшего к тяжёлому труду. Мундир с иголочки, завитый белоснежный парик, ухоженные ногти. Даже держался он с той барственной небрежностью, какая бывает у людей, давно осознавших себя хозяевами жизни. Вдоль строя он шёл, опираясь на трость, которую держал скорее для виду, на солдат смотрел равнодушно, ленивым скользящим взглядом, как на стадо баранов.

Я разглядывал его с интересом, понимая, что этому человеку, возможно, придётся вести нас в бой. И, судя по всему, ему абсолютно плевать, сколько нас после того боя останется. Этот полк для него лишь ступенька, ещё один шаг на пути к вожделенному генеральскому званию и почётной отставке с полным пансионом. А мы — расходный материал.

Чуть позади Бессонова шёл подполковник Мейендорф, сухой, подтянутый служака, похожий на цаплю, и контраст между ними бросался в глаза сам собой. Один тянет лямку, другой пожинает плоды. Несправедливо, но так уж устроен мир, и, особенно, здесь, в этом столетии.

Премьер-майор Рамзай тоже был здесь, и его жёсткое надменное лицо вызывало у меня целую бурю эмоций, заставляло скрипеть зубами от злости. Никуда она не делась, эта злость, заставившая меня дойти до конца экзекуции, только чуть притихла, колючей занозой засев глубоко в душе. Ничего, ещё поквитаемся. Я ничего не забываю и не прощаю.

Был в свите полковника и Морозкин, единственный из офицеров, про которого я пока не мог сказать ничего плохого. Благодарности от него я так и не дождался, но зла на него всё равно не держал, эпидемия слишком сильно ударила по его батальону и по нему самому, у него своих забот хватало, и выглядел он сильно осунувшимся и постаревшим.

Смотр прошёл без происшествий, а после смотра по лагерю поползли разговоры. Раз уж начальство пожаловало сюда, то это неспроста, и, значит, будет война. Бывалые солдаты тревожно поглядывали в сторону штаба, маркитантки и обозники взвинтили цены.

Я запасался чем мог, пока была возможность, потихоньку, стараясь не привлекать к себе внимания. Запасной кремень, лишнее огниво, нитки, новые портянки, иголки, и прочая дребедень, какую не достанешь так просто на марше. Делал всё, что мог, чтобы уцелеть в грядущей мясорубке.

Ждать пришлось недолго. Полк снова выстроили на плацу, развернули знамя, и зачитали высочайший указ матушки-государыни Елизаветы Петровны, долго и витиевато, но суть можно было свести к одному слову.

Война.

Глава 10

Война. Война никогда не меняется.

Девяносто девять процентов скучной рутинной работы, один процент реальных боевых действий. Но если на эти девяносто девять процентов положить болт, это потом больно аукнется полным разгромом.

Так что мы потихоньку собирались в поход, на марш. И это было странно, потому что я хорошо помнил — Гросс-Егерсдорф, первая победа русского оружия в этой войне, бездарно слитая по политическим мотивам, произойдёт только в следующем году, а до того объявленная война так и останется лишь объявленной на словах, я и ожидал, что наш полк останется зимовать здесь. Но нет. Мы готовили обозы.

Никто не паниковал. Подумаешь, война. Пара новобранцев из второго батальона, впрочем, попытались дезертировать, но их привели обратно тем же вечером и приговорили к порке. Идиоты, бежать надо было на марше, в суматохе, а не здесь, где каждая птица в лесу знает приметы Троицкого пехотного полка.

С деревьев уже начинала облетать листва, поднялись стылые осенние ветра. Скоро начнётся осенняя распутица, и на несколько недель дороги станут абсолютно непроходимыми. Полковник Бессонов, похоже, хотел выслужиться и привести полк к западной границе заранее. А может, он и вовсе не при чём, и ему пришёл приказ. Мы, простые солдаты, могли только догадываться о том, что на самом деле происходит. А многих даже это не волновало, за них офицеры уже подумали.

И вскоре мы выступили. Пешком, с тяжёлыми ранцами за спиной, строем, с песней.

— Рота-а-а! Песню! Запе-вай! — громогласно приказал прапорщик Жохов, едва мы вышли на шлях.

Запевалой, что удивительно, выступил Андрейка Косой, из которого обычно и слова клещами не вытянешь. Запел он звонко и громко.

— Солдатушки, бравы ребятушки! Кто же краше света⁈ — старательно выводя мелодию под наш чеканный шаг, пропел он.

— Краше света мать-Елизавета, вот кто краше света! — грянула вся рота.

Хорошая песня, славная, радостная. Знакомым куплетам я подпевал, незнакомые слушал и запоминал. С песней и шагается легче. Затем спели про турков и шведов, потом про то, как из-за лесу, из-за рощи вышла ротушка солдат. Потом Далевский рыкнул «отставить», и мы пошли молча.

Марш оказался совсем не таким, каким я представлял его по книгам и фильмам. Это в кино бравые солдатушки маршируют под барабан или оркестр, лихо улыбаясь яркому солнышку, пока над полком развеваются боевые знамёна.