Гонец в преисподнюю - Олди Генри Лайон - Страница 70

Мы расположились на шёлковых подушках за низким столиком красного дерева с серебряной вязью по краю. В комнате горели четыре масляных светильника, — таких же, как в коридоре — давая возможность рассматривать внутреннее убранство, что я и делал, не скрываясь. Стены обиты тиснёным шёлком — цвет весенней травы, с лёгким серебристым отливом, словно траву на холодном рассвете побил иней. Вдоль стен — строй полочек, тумбочек, шкафчиков из драгоценных древесных пород; большинство — с серебряной вязью, как и столик. В местах, чудом оставшихся свободными, — вазы, курильницы, статуэтки, иные безделушки. В двух самых больших напольных вазах благоухали изысканные букеты свежих цветов.

Полная противоположность кабинету господина Уваи. Впрочем, это не кабинет, а гостиная. Хотя можно не сомневаться, что кабинет первого министра отличается от кабинета дзайбана не менее разительно.

— Я пригласил вас, Рэйден-сан, чтобы выразить своё сочувствие и поддержку. В Сансикан, который я имею честь представлять, уже известно об ужасном преступлении, жертвой которой стала ваша семья.

— Надеюсь, всё не настолько ужасно.

— Есть новости? Говорите же скорей!

— У меня есть все основания полагать, что мои жена, дочь и сестра живы.

— О да, без сомнения! — с энтузиазмом воскликнул министр. — То есть, я хотел сказать, что тоже на это искренне надеюсь! Более того, я уверен в этом!

Открыв двери, в комнату на коленях вполз слуга. Низко поклонившись, он водрузил на стол лаковый поднос с керамическим чайником в виде горы, покрытой снегом, и парой чашек из полированного чёрного камня, после чего безмолвно удалился.

Первый министр на правах хозяина разлил по чашкам чай: непривычно тёмного, красноватого цвета. Приняв чашку обеими руками, я потянул носом и уловил пряный и отчасти дымный аромат, — непохожий на ароматы известных мне сортов чая, но более чем приятный.

И вкус такой же: деликатный и тонкий.

— Прекрасный чай, Ханэдзи-сан. Окинава не перестаёт меня удивлять!

— О, Рэйден-сан, это не местный сорт! Это поставки из Поднебесной. Рад, что вы оценили. Искренне надеюсь, что в дальнейшем наш остров будет удивлять вас лишь новыми вкусами и ароматами, а не возмутительными и неслыханными преступлениями!

— Благодарю вас. Пусть так и будет.

— Заверяю вас, власти королевства Рюкю и я лично не останемся в стороне. Мы сделаем всё возможное, чтобы спасти вашу семью и покарать преступников.

Мечты сбываются с горкой. В придачу ко всей мощи княжества Сацума мне предлагают ещё и всю мощь королевства Рюкю. Собрать всё это разом и… И что? Объявить войну Поднебесной? Стране Утренней Свежести[32]? Южным варварам, как мечтал покойный сёгун? Разве что. Поскольку в моём деле эта превеликая мощь вряд ли поможет. Хотя, если первый министр сведёт меня с нужными людьми из местных служб, — людьми, которым куда лучше чужаков известно всё, что происходит на Окинаве, нет, на Утине, кто имеет опытных осведомителей и шпионов…

Порыв холодного ветра ворвался в комнату, качнул бамбуковую штору. Несмотря на тёплый климат, зимними вечерами — и особенно ночью! — здесь становилось зябко. Огоньки в светильниках испуганно затрепетали, хоть и были защищены колпаками.

— Мой недосмотр, — вздохнул первый министр, вставая с явной неохотой. — Сидите, Рэйден-сан, вы мой гость. Я сам закрою.

Когда он уже протянул руку закрыть окно, новый порыв ветра бросил бамбуковую штору ему в лицо. Министр невольно отшатнулся, но штора всё-таки зацепила его, сорвав шляпу с головы.

Сай Ханэдзи оказался лыс, как колено.

Лысый толстяк, отметил я. И почувствовал, ещё не понимая, что это значит, как по спине побежали колючие мурашки, — предвестницы важных событий. Так уже бывало со мной, и чаще всего это ни к чему хорошему не приводило.

Недовольно сопя, первый министр подобрал шляпу, водрузил на прежнее место, закрыл окно и вернулся за стол.

— Продолжим нашу беседу за ужином, Рэйден-сан. У меня прекрасный повар! Такого гоя-тямпуру[33] не подают и королю…

— Тысячу раз благодарю! Нисколько не сомневаюсь, что искусство вашего повара превосходит все мои ожидания. Увы, с величайшим сожалением…

— На десерт — тинсуко[34] «девятихвостой кошки». Девять разных вкусов! И по чарочке авамори, выдержанного более трёх лет…

— …вынужден вас покинуть. Могу ли я наслаждаться лакомствами при мыслях о страданиях моих близких? Да у меня кусок в горло не полезет! Не смею более злоупотреблять вашим великодушием…

— …в глиняных сосудах. Подобный напиток у нас зовётся кусу…

— …и портить вам настроение моим скорбным видом…

— Готов биться об заклад вы не пожалеете!

— Нижайше прошу меня извинить.

— И всё же я настаиваю…

Он гневается? Нет, скорее обескуражен. Гость отказывается от приглашения? Почёта и уважения? Быть не может! Торюмон Рэйден просто хочет соблюсти приличия. В итоге он даст себя уговорить!

Всё это читалось на широком и круглом, как луна, лице первого министра.

— Ещё раз приношу свои глубочайшие извинения. И прошу выдать мне грамоту на проход между кварталами. Не хотелось бы смущать стражников моими особыми полномочиями.

Насчёт особых полномочий я слегка преувеличил. Но высокому господину Ханэдзи это было невдомёк: истинных полномочий чиновника моего ранга, действующего от имени сёгуна и клана Симадзу разом, он не знал.

— Обещаю не обременять вас излишествами! — упорствовал он. — Мы соблюдём умеренность, памятуя о постигшем вас несчастье. Скромный ужин, не более того!

— Надеюсь воспользоваться вашей любезностью в следующий раз — как только моя семья окажется в безопасности, и ничто не будет омрачать нашу приятную во всех отношениях трапезу.

Третий, нет, шестой отказ. Он понял: я не останусь.

— Воля ваша, Рэйден-сан. Не смею задерживать. Буду рад выпить с вами по чарке после благополучного завершения этого неприятного дела.

— Взаимно, Ханэдзи-сан.

— Если — когда! — похитители затребуют выкуп, без промедления обращайтесь ко мне. В любое время дня и ночи! Я изыщу нужные средства, о какой бы сумме ни шла речь.

— Моя благодарность не имеет границ! Вы будете первым, к кому я обращусь.

Глава шестая

«Делайте со мной, что хотите»

1 Крик в ночи

Ночь. Улицы. Фонари.

Квартальные ворота распахиваются передо мной, как по мановению волшебного жезла. Грамота, выписанная секретарём первого министра, творит чудеса. Завидев печать, ещё даже не читая, что написано в той грамоте, стражники из грубиянов и задир превращаются в услужливых подхалимов.

Мой личный пропуск тоже открыл бы ворота, но, пожалуй, без подобного волшебства.

Еду шагом, покачиваюсь в седле. Лошадь подо мной та же, что привезла меня к высокому господину Саю Ханэдзи. Само послушание и покладистость, отдохнув в конюшне и наевшись ячменя, или чем там её кормили в моё отсутствие, лошадь и вовсе засыпает на ходу. Шаг ровный, неторопливый; я мог бы подгонять эту черепаху, но не делаю этого.

Размышляю.

Нет, не размышляю, — готовлюсь.

Дома меня ждёт разговор. Он назрел уже давно, просто я не знал об этом, даже не подозревал, а теперь он перезрел, словно мягкая, забродившая прямо на ветке слива, — и вот-вот упадёт, разобьётся о твёрдую землю, превратится в дурно пахнущую кашицу.

Такую дрянь не подают на стол первого министра.

Почему Ханэдзи так хотел, чтобы я остался на ужин? Шесть отказов вместо традиционных трёх — это перебор. Гостеприимство? Желание похвастаться поваром? Добросердечность? Стремление хоть чем-то утешить человека, чью семью похитили?

Намерение что-то выведать у страдающего, утомлённого, размягчённого обильной едой и крепкой выпивкой гостя?! Чиновника, присланного на Окинаву ведать делами фуккацу?!