Гонец в преисподнюю - Олди Генри Лайон - Страница 71

Несостоявшийся застольный разговор с первым министром — тайна для меня. Зато я уже знаю содержание другого разговора, который ждёт меня дома. Я не знаю главного: как мне станут отвечать? Доброй волей? По принуждению? Или ответы придётся выбивать силой, вырубать киркой, словно фрагменты золотой жилы из крепкой скалы?

Этого я не знаю.

Ничего. Скоро узнаю.

Гонец в преисподнюю, думаю я. Гонцы в преисподнюю. Нет, пожалуй, не каждый мертвец — гонец. Гонец приносит весть от кого-то важного, имеющего вес и влияние, а не от себя самого. Покаяться в собственных грехах, похвалиться добродетелями, — это не обязанности гонца. Настоящие гонцы — люди, пережившие фуккацу или связанные с ним: родня, друзья и подруги, сослуживцы перерожденца.

Или убийцы.

Убийца своим приходом говорит князю Эмме и всей адской канцелярии: фуккацу свершилось, закон будды Амиды действует. Я наказан, вот что говорит он. Перерожденец, когда он проживёт отпущенный ему срок и сойдёт в могилу, тоже говорит чиновнику преисподней: мне была дарована новая жизнь в чужом теле. Фуккацу свершилось, закон будды Амиды действует.

Я спасён, вот что говорит он.

И каждый, кто был хоть краем связан с фуккацу, знаком с перерожденцем или убийцей, вспоминая этот эпизод своей жизни, говорит потустороннему миру, как гонец: закон будды Амиды действует, я жил в Чистой Земле.

Гонец за гонцом. Возможно, закон всё ещё действует, и мы живём в Чистой Земле, потому что гонцы подтверждают это, выйдя за границы обыденного плотского существования.

Луна светит в спину.

Тень всадника опережает меня. Она торопится, я не тороплюсь.

Фыркает лошадь. В небе с оглушительным карканьем пролетает стая ворон. Ветер нападает, исчезает, шутит шутки. Зябко. Я плотнее запахиваю верхнее кимоно. Секретарь министра предлагал мне тёплый плащ. Я отказался, и зря. Сопровождение мне тоже предложили, я и от него отказался.

Въезжаю в переулок, где стоит мой дом. Тянутся заборы.

Слышу крик.

И не сразу понимаю, что кричит Фудзи. Кричит от боли.

От страха и боли.

Лошадь вскидывает голову. Я вскидываюсь в седле. Что происходит?! Фудзи кричит снова, крик мечется по двору, как потерянный, эхом врывается в дом, и следом кричит уже совсем другой человек.

— Ах ты негодяй!

Это Широно. Его голос. Кто негодяй? Фудзи? Почему негодяй? Безликий совершил что-то непотребное? Широно бьёт Фудзи?! Моего слугу в моё отсутствие?!

Я не понимаю, что происходит. Не успеваю сообразить, прийти к каким-то выводам, просто ударить лошадь пятками или ладонью по крупу, — вместо плетей у меня за поясом тяжёлый боккэн, таким лошадей не бьют! Ничего я не понимаю, не успеваю, ошеломлённый воплями, а ещё потому, что с забора мне на голову прыгает, — падает, валится, орёт благим матом, не ожидая поздней ночью встретить всадника, да ещё и прямо под собой! — какой-то человек.

Вылетаю из седла. Мы оба вылетаем из седла.

Лошадь ржёт. Лошадь галопом уносится прочь.

Чудом вскакиваю на ноги. Падение вышибло из меня дух, внезапность стычки ударила в голову дубиной, обмотанной тряпьём. И всё-таки я уже стою. В руке — меч. Деревянный меч.

Когда и выхватил?

Напротив — некто. Тощий, жилистый. Тоже вскочил, приплясывает на месте. Я слышу песню; нет, не слышу, — песня, отзвук прошлого, сама всплывает в памяти:

Лица не вижу. Лицо обмотано тряпками, как у каонай. Безликий? Ещё один безликий на Окинаве, помимо Фудзи?! Почему бы нет?

Я помню самурая, который пробовал клинок, убивая каонай в зимней мгле. Возможен ли каонай, убивающий обычных людей, женщин и мужчин? Каонай, пробующий если не клинок, то что-то другое, сокрытое от меня?!

В руке безликого, или кто там он есть, — нож.

Острый стальной нож.

— Фудзи! — кричит в доме Широно. — Зажми рану!

Я делаю шаг вперёд.

Я делаю второй шаг вперёд.

— Зажми! — кричит Широно. — Вот полотенце!

Третьего, решающего шага я не делаю, потому что из темноты между домами прилетает камень. Он бьёт безликого в голову, между скулой и виском. Рвёт тряпки; кажется, срывает лоскут кожи.

Миг, и безликий убийца бежит прочь. Он несётся с такой скоростью, что догнать его без лошади, — а даже верхом, если это лошадь, какую мне выдали в конюшне первого министра! — пустая затея.

Я остаюсь на месте.

Смотрю во тьму между домами; ничего не вижу.

— Спасибо, Манци, — говорю я. — Премного благодарен.

Тьма не отвечает. Тьма еле слышно хихикает. Нет, померещилось.

2 «Хватит мне трупов! Говори!»

— Будет жить, — сказал Широно. И ухмыльнулся.

— Умираю, — простонал Фудзи. — Ой, как больно…

— Чепуха, — возразил Широно. — Рана чистая, неглубокая. Ты всех нас переживёшь, бездельник! Утром сможешь задницу самостоятельно подтереть, уверяю тебя.

Голый по пояс, Фудзи сидел на тюфяке, привалившись спиной к стене. Плечо его было забинтовано, на полосах ткани — ещё недавно они были полотенцем! — подсыхала кровь. Новых, свежих пятен я не видел, кровотечение остановилось.

Фудзи был без маски, она лежала рядом, на полу. Отвратительная лицевая плоть моего слуги не производила на меня особого впечатления, а на Широно — так вообще никакого. Сказать по правде, я даже с интересом следил за тем, что служило Фудзи лицом, пытаясь угадать отражавшиеся на нём чувства.

— Рассказывай, — велел я.

— Приспичило, господин, — простонал Фудзи. — Посреди ночи так приспичило, что спасу нет! Ну, я и пошёл в отхожее место. Господин Широно спал, так я тихо шёл, чтобы его не разбудить. И маску надел, а то, думаю, увидит он меня спросонья, испугается…

— Напугает он меня голой рожей! — бросил Широно. — Как же!

— Облегчился? — спросил я.

— Да, господин, только неудачно.

— В смысле?

— Ну, я присел над дыркой, тут на меня и напали.

Я представил эту картину и согнулся от смеха в три погибели. Ситуация меньше всего располагала к веселью, но я хохотал и хохотал, взахлёб, до судорог в груди и колик в животе. Наверное, так выходило наружу долго копившееся напряжение.

— А мне вот было не до смеху, — обиженно продолжил Фудзи, когда я успокоился. — Он мне ножом в горло целил. Из меня всё непотребное и вылетело, словно фейерверк… Целил он в горло, так я ж в маске! Он не рассчитал, угодил в плечо.

Фудзи выставил пострадавшее плечо, как несокрушимый довод.

— Я, господин, заорал. А кто бы не заорал? И бегом наружу, даже штаны не подтянул. Ой, извиняюсь, я без штанов был, в одной куртке… Забежал в дом, он, подлец, за мной. А тут Широно-сан…

Горел единственный фонарь — большой, круглый, с синими осьминогами по белому фону. Его мне подарили в рыбной лавке, куда я осенью зачастил, пристрастившись к копчёному окуню. Второй фонарь, меньших размеров, погиб безвозвратно. Его Фудзи взял с собой на двор и в панике уронил, куда не следует. Тени бродили по комнате, ложились нам на лица, превращая людей в актёров Кабуки.

Фудзи тени дарили подобие черт лица.

Раненым занимался Широно. Принёс воды, подогрел на жаровне, промыл рану; порвал полотенце на бинты, перевязал плечо, выказав внезапную сноровку. Я не вмешивался: стоял напротив, смотрел, молчал. Думал о своём.

Кажется, моё молчание пугало Фудзи.

— Кстати, — вспомнил я. — Широно-сан, а вы-то почему были дома? Вы, насколько я помню, собирались в игорный дом! Неужели так быстро вернулись? Проигрались, да?

— Сел я играть, — Широно отмахнулся, показывая, что речь зашла о незначительном. — Кинули кости, мне раз — две четвёрки, другой раз — две четвёрки. Всякий знает, что четвёрка — к несчастью! А тут сразу две и дважды… Я и решил не испытывать судьбу. Допил саке и домой отправился, спать…