Гонец в преисподнюю - Олди Генри Лайон - Страница 66

Я встал на краю помоста:

— Демонам пора на выход, нас ждут.

* * *

…отпустил всех до утра.

Ну как отпустил — выгнал из кабинета, иначе они бы не ушли.

Стояла глухая ночь. Ворота в городе давно были заперты — и наши, на территории дзайбан-бугё, и квартальные. Наши — ладно, сыновья Мияги открыли бы без лишних вопросов, и квартальные — ладно, Рюхо мог бы выписать пропуска. Но он этого не предложил, и никто не попросил. В итоге все просто разбрелись по управе — кабинеты, архив, канцелярия.

Спали или нет, — не знаю.

Сам я спал или нет, — не знаю.

Сидел на помосте, бродил по помосту, лежал на помосте, выяснил, что мне давит в бок, ну да, конечно, забыл вытащить боккэн из-за пояса; вытащил, положил рядом, снова сел, — зачем тогда вытаскивал? — не думал о Ран, не думал о Момико, не думал о Каори, совсем о них не думал, намечал какие-то пути, принимал какие-то решения, отвергал, принимал другие; так, наверное, созревает плод, не осознавая, что зреет.

Когда рассвело, я покинул управу, велев Широно и Мияги сопровождать меня.

3 Паланкины у моста

Крытый, выгнутый дугой мост через Кокубу — реку, что текла по городу и впадала в гавань, — ещё издалека привлекал внимание. И перила, и кровля моста, выложенная бамбуковой дранкой, были выкрашены в цвет крови.

Здесь кучковались носильщики в ожидании заказов.

Вернее, у входа на мост носильщиков, судя по россказням старожилов, уже давно не было. Шумные, назойливые, случалось, что и под хмельком, они своими приставаниями мешали прохожим и устраивали драки, ссорясь из-за клиента. В итоге особым распоряжением властей их вынудили спуститься на берег.

Наверху, под присмотром гурьбы мальчишек, стояли только пустые паланкины и дежурил распорядитель — старик с реденькой бородкой. Выслушав клиента, он громким криком вызывал наверх тех носильщиков, что были первыми в очереди на работу, — или провозглашал имена тех, с кем клиент был знаком лично и хотел именно их — после чего отправлял паланкин к дому, где следовало принять пассажиров.

— Один паланкин, господа? — кинулся он к нам. — Два? Три?

Мы молчали.

Ещё в управе я велел моей свите не открывать рта без приказа.

— Где прикажете забрать пассажиров? Куда нести?

Мы молчали.

От реки воняло — воды Кокубы цвели круглый год.

Распорядитель забеспокоился. Пальцы его начали дрожать. На тощей шее загулял туда-сюда хрящеватый кадык.

Мы молчали.

— Заказ, — наконец произнёс я, сдвигая брови к переносице. — Вчерашний заказ из загородной усадьбы дзайбан-бугё. Женщина, девочка и ребёнок. Кто исполнял этот заказ?

— Никто, господин!

— Если ты врёшь… — начал было я.

— Я бы не осмелился! — старик упал на колени. — Никто, господин.

— Но такой заказ был?

— Был, господин. Это постоянный заказ, я знаю! Обычно за город бегают Хига и Ёхэку. Им доплачивают в доме начальника Канасуку, чтобы они меньше брали с женщин в усадьбе. Ой!

Он ладонью закрыл рот:

— Это ничего, что я проговорился? За такое не наказывают?

— Наказывают за ложь, — я шагнул к распорядителю. — И поверь, наказывают сурово. Значит, Хига и Ёхэку вчера не выполнили заказ?

— Да, господин! Они простояли весь день без работы. Пили саке, много саке! Уж не знаю, откуда у них деньги…

— Хига и Ёхэку на берегу?

— Да, господин! Кликнуть их?

— Сейчас мы спустимся вниз, — предупредил я. — Ты останешься здесь. Если я услышу, что ты окликаешь Хигу и Ёхэку, или пытаешься иным способом предупредить их о нашем визите, ты горько об этом пожалеешь. Понял?

Утратив дар речи, он только кивал.

Вниз вела довольно широкая тропа, утоптанная десятками крепких босых ног. Пока мы спускались, носильщики, задрав головы, глазели на нас. Видимо, прикидывали, кто из них знаком с почтенными, явно не бедными господами — и кому достанется выгодная работёнка. Мы шли не торопясь, позволяя рассмотреть себя в подробностях.

Выпячивали грудь — так, чтобы хорошо были видны эмблемы Карпа-и-Дракона. С недавних пор, благодаря многочисленным сплетням, эти эмблемы стали в Нахе темой для пересудов. Хига и Ёхэку, которых я не знал в лицо, также должны были увидеть эмблемы. Увидеть и сообразить, кто идёт к ним после того, как вчера они пили много саке, потратив уйму незаработанных денег.

Как они поступят, заприметив нас?

Ага, вон они. Ниже по течению с берега наверх вела ещё одна тропинка, куда более узкая и крутая, чем эта. По ней сейчас на четвереньках карабкались двое, издали напоминая пару бездомных собак.

Очень хорошо. Пусть бегут.

— Возвращаемся, — скомандовал я.

Мы вернулись ко входу на мост и вразвалочку пошли вдоль берега, к началу узкой тропинки. Времени это заняло немного. Когда мы добрались до цели, Хига и Ёхэку уже стояли там. Своей волей они не стояли бы, но выбора им не оставили. Носильщиков держали за шивороты безрукавок сыновья Мияги, Дадзай и Сикура, время от времени давая каждому пинка или затрещину.

С утра парни сменились у ворот — и с превеликой радостью, чтоб не сказать, гордостью отправились сопровождать нас. Про запасную тропинку, ведущую с берега наверх, я поведал им заранее, дав соответствующие распоряжения.

Собственно, мне было важно выяснить: побегут носильщики, которых подкармливал дом Канасуку, узнав, что к ним идёт муж их постоянных заказчиц, или не побегут?

Побежали. Испугались.

Значит, нам есть о чём поговорить.

— Господин! Мы ни в чём не виноваты! — заорал тот носильщик, что был повыше. — Мы честные люди!

— Знаешь, что такое «взмах ласточкиного крыла»? — спросил я.

— Птичка летит? — предположил носильщик пониже.

Кажется, он ждал любой вопрос, кроме этого.

— Вот эта штука летит, — я тронул деревянный меч за поясом. — Летит и прилетает. Ломает челюсть в трёх местах, и ты с тех пор пьёшь жидкую кашицу, и всё. Нравится?

— Вам нельзя убивать! — воскликнул высокий. — У вас журавль!

— Нельзя, — согласился я. — Поэтому мы что?

— Что? — тупо повторил низкий.

— Мы отлично умеем мучить, не убивая. Солжёшь мне — и будешь жить долго и несчастливо. Итак, вы должны были вчера забрать моих женщин из усадьбы?

Высокий понурился:

— Мы, господин.

— И не забрали?

— Нет, господин.

— Почему?

— Нам запретили, господин.

— Кто?

— Не можем сказать, господин, — вмешался низкий. — Простите, не можем.

— «Взмах ласточкиного крыла», — напомнил я.

— Лучше кашица, — вздохнул высокий. — Жить долго и несчастливо — это ведь всё равно жить? Так ведь, господин? Опасные люди запретили: скажу, кто, и не буду жить. Да и не видел я их, опасных: мальчишка прибежал, записку принёс. А теперь бейте, мучьте, ваша воля.

— Ваша воля, — повторил низкий.

— Избить их? — услужливо предложил Дадзай. — До полусмерти?

— Посадить за решётку? — подхватил Сикура. — У нас в управе? А потом, конечно, избить?

— Записка при тебе? — спросил я высокого.

— Да, — кивнул тот. — За подкладкой. Дозвольте, я вытащу?

Я кивнул Дадзаю: ослабь хватку.

Получив немного свободы, высокий дёрнул тёплую подкладку безрукавки — слева, где сердце. Лопнули нитки: похоже, в этом месте подкладка была пришита на скорую нитку и держалась на честном слове.

— Вот, господин.

Я взял обрывок дешёвой бумаги. Иероглифы были мне незнакомы.

— Мияги-сан, что здесь написано?

— «Никуда сегодня не ходите, — прочёл Мияги, взяв у меня записку. — Ослушаетесь, хуже будет. Лучше напейтесь, вот деньги». Опасные, значит, люди: угрожают, письма пишут, ещё и денег дают…

— Избить их? — вспомнил Дадзай, глядя на отца.

— Бросить за решётку? — подхватил Сикура. — А потом, конечно…

— Не надо, — отмахнулся я. — Пусть идут, не держите их.

Носильщики упали на колени, рассыпая тысячи благодарностей моему милосердию, превышающему милосердие будды в тысячу раз. Они не знали, что милосердие тут ни при чём: всё, что носильщики знали, они уже рассказали, а обвинить их я не мог. Не выполнить заказ, напиться в хлам вместо этого, — какое тут преступление?