Гонец в преисподнюю - Олди Генри Лайон - Страница 67

Куда больше меня интересовал полученный клочок бумаги. Записка, чем ты написана? Не тушью, это я вижу. Столбик иероглифов напоминал скромные, нарочито простые пейзажи, которые в минуты досуга рисовал святой Иссэн. Что же он брал для работы? Нет, не кисть, это я помню.

Отложив выводы на потом, я сунул бумагу в рукав.

4 Вся мощь клана Симадзу

Господин Уваи ждал нас за воротами дзайбан-бугё, возле караулки. Строгое одеяние из тёмного шёлка — грозовое небо с контурами туч, легко намеченными серебряным шитьём. Непременная «воронья» шапка. Сумрачная тень на лице.

Он уже знает, уверился я.

Вряд ли дзайбан ждал у караулки долго: без сомнения, его известили о нашем приближении. Но сам факт ожидания говорил о многом.

— Рад вас видеть, Уваи-сан. Мы дружно поклонились.

— Рад встрече, господа.

Ответный поклон дзайбана был выверен до единого бу[30]: достоинство старшего по рангу, уважение к собеседникам и сообразность ситуации.

— Рэйден-сан, у меня к вам разговор. Не соблаговолите ли сопроводить меня в главную управу?

— Почту за честь.

Я обернулся к моим спутникам:

— Ждите меня у нас.

И последовал за дзайбаном.

Приёмная была, как водится, на первом этаже: возвышение с низким столиком чёрного дерева и складным стулом. Письменные принадлежности разложены в идеальном порядке, перед возвышением — полукруг циновок для посетителей. На стенных панелях цвета корицы — две картины, справа и слева: журавль взлетает из зарослей тростника и закат над горой Фудзи.

Обе картины, как по мне, писал истинный мастер. Впрочем, я не знаток живописи.

Личный кабинет господина Уваи, который располагался за приёмной, оказался на удивление скромным. Если приёмная была раза в полтора больше моей, то кабинет — в полтора раза меньше. Светло-кремовые стены, одна-единственная картина в простой рамке без резьбы и позолоты: зимний пейзаж.

Я вгляделся.

Пожилой, бедно одетый мужчина и две женщины (жена? дочь?) брели по горной дороге. Над людьми нависли голые ветви деревьев — руки старца, прошитые чёрными узловатыми жилами. Шапки снега гнули ветви к земле: вот-вот они с треском обломятся, рухнут на путников. Знаток я или не знаток, но клянусь, я ощутил морозное дыхание настоящей зимы, расслышал скрип снега под ногами и треск ветвей, готовых сломаться под непосильным грузом.

— Это настоящий шедевр! — выдохнул я.

— Рад, что вы оценили.

— Как зовут художника?

— Это последняя работа Снежной Лодки[31]. Картине более ста пятидесяти лет. «Разбрызганная тушь» — этой технике мастер обучался в Чжунго. Разумеется, ещё до карантина.

Не оттиск. Не копия. Оригинал. Стоимость такой драгоценности я и представить не мог. Дело, конечно, не в деньгах. Вернее, не только и не столько в деньгах. «Разбрызганная тушь»? Манера Снежной Лодки напомнила мне пейзажи святого Иссэна, хотя, конечно, старый настоятель не обладал столь могучим талантом. Пейзажи — и записку, присланную носильщикам опасными людьми. Какие странные мысли приходят в голову!

— Восхитительно! Картина просто дышит тревожным ожиданием.

Тревожное ожидание. Его я испытывал сейчас. Захоти художник, умерший полтораста лет назад, изобразить моё нынешнее состояние — ничего лучше он бы не сделал.

— Тонко подмечено, Рэйден-сан.

Я с трудом оторвал взгляд от картины. Хотелось провалиться туда, в холод и ветер, и брести, брести вдаль вместе с путниками к неведомой цели — в надежде, что ветви выдержат и не размозжат нам головы, а дорога приведёт к теплу домашнего очага.

О да, надежда.

Её отзвук — тень? дуновение? — тоже присутствовала в картине.

— Прошу вас, присаживайтесь.

— Нижайше благодарю.

Я опустился на гостевую циновку, дзайбан же уселся за низкий стол напротив меня. Столешница представляла собой тонкую плиту из полированного серого гранита. Тушечница — сгусток глянцевитого мрака, чёрный камень, отшлифованный до блеска — покоилась на специальном коврике. Она имела неправильную форму и выглядела настолько естественной, что сложно было даже предположить, сколько труда вложил в неё мастер. Стопка лучшей рисовой бумаги шусюань. Два стаканчика — с кистями и водой — из редкостной пейзажной яшмы.

Курильница из ноздреватой керамики. Простая и незамысловатая. На неё ушла бы треть моего квартального жалования.

Всё. Больше в кабинете ничего не было.

Нет, было.

Однотонная штора без рисунка сливалась со стенами, я не сразу её заметил. Уверен, за ней скрывались полки с документами. Господин Уваи не желал демонстрировать их посетителям.

— Мне уже донесли, что вашу семью похитили. Жену, сестру, дочь. Примите моё глубочайшее сочувствие.

— Благодарю, Уваи-сан.

— Это неслыханно! Возмутительное преступление! Кто бы за этим ни стоял, он трижды пожалеет об своём поступке! Похитители не связывались с вами?

— Ещё нет.

— Надеюсь, ваши родные живы, а похитители скоро дадут о себе знать. Как только это произойдёт, немедленно сообщите мне. Впрочем, о чём это я? Вы — не только глава семьи, вы старший дознаватель! Поступайте по своему усмотрению. Кто лучше вас знает, что следует предпринять?

Хотел бы я, чтобы так оно и было.

— Когда похитители затребуют выкуп, Рэйден-сан, сразу же обращайтесь ко мне. Я найду средства. Любые средства! Столько, сколько понадобится.

— И снова благодарю вас.

Я поклонился, коснувшись лбом пола, и опять сел прямо.

— Все ресурсы клана Симадзу в вашем распоряжении! Я говорю не только о финансах. Да, это преступление против вас и вашей семьи. Но это и вызов, брошенный князю Сацума, вызов порядку и власти, установленным нами. Что бы вам ни потребовалось — люди, влияние, связи, любые сведения…

— Ещё раз нижайше благодарю, Уваи-сан. Это величайшая честь для меня.

— Я с радостью выслушаю слова вашей благодарности, когда вы вернёте свою семью, а преступники будут наказаны. Что-то требуется прямо сейчас?

— Как только потребуется, я немедленно вас извещу.

— Обращайтесь без всякого стеснения! В любое время дня и ночи. Это дело наипервейшей важности!

Я ещё раз поклонился.

Люди. Деньги. Связи. Влияние. Всё могущество княжества Сацума. Думал ли ты, Торюмон Рэйден, сын стражника из Акаямы, что подобная мощь когда-нибудь окажется в твоём распоряжении?

И думал ли ты, какую цену придётся заплатить за всё это?!

5 Тёмная тайна

Я сидел в своём кабинете, размышляя над обстоятельствами дела, новыми и старыми, однозначными и сомнительными, и с трудом подавлял желание действовать, — не зная, как и зачем, как угодно, лишь бы что-то делать, плыть в брызгах и пене, борясь с течением! — когда услышал голос Рюхо:

— Кто такой? Зачем?

— К господину старшему дознавателю! Должно быть, посетитель показал секретарю некую бумагу, потому что других вопросов не последовало.

Вскоре дверь отъехала в сторону.

— Господин! Господин!

В кабинет на коленях впорхнула мелкая птица в пёстром оперении:

— Скверный мальчишка! Говорил я ему… Конюх Кунайо бил поклон за поклоном:

— Господин, я верну лошадь в конюшню! Не извольте беспокоиться!

Лошадь, значит. Та лошадь, на которой юный Хисатака прискакал ночью в управу, везя дурные вести, давно стояла в казённой конюшне дзайбан-бугё. Являться в город лично, чтобы забрать животное, не было ни малейшей необходимости. Кто-нибудь из администрации собрался бы за город, в усадьбу, ему оседлали бы эту лошадь, или какую-нибудь другую…

Но если нужен повод для визита, то сойдёт и лошадь.

— Рад вас видеть, Кунайо-сан, — ответил я. — Хотите чаю?

Я обратился к нему, как к равному, уважаемому собеседнику. Глава управы не говорит так с конюхами. Но после бездарной пьески, что я забыл в конюшне во время драматичного перерождения княжича Мунэнобу, а конюх подобрал — случайно, конечно же, случайно! — а также после не менее драматичных последствий этого случая между мной и Кунайо исчезла потребность в театре.