Пепельная тетрадь - Ветловская Оксана - Страница 87

С мрачной решимостью Володя вытащил одну из банок, тяжелую, ледяную и отвратительно скользкую. Поискал взглядом чистую посуду, но, как и в прошлый раз, все многочисленные тарелки, миски и кружки в комнате были испакощены подсыхающими багровыми потеками. Тогда Володя принялся пить прямо через край банки, рискуя облиться густой холоднющей жижей. Он старательно, гулко глотал, давясь, – но не случилось ничего подобного тому отнимающему разум экстазу, какой он испытал, отведав крови человеческой. Животная кровь вызвала лишь тошнотные спазмы в желудке. Но Володя продолжал пить.

– Смотрю, до тебя дошло, – покивал старик. – И как тебе цена вечной молодости? Впечатлила?

Холодная бурда так и просилась обратно, но Володя заставил себя выдуть полбанки и только тогда обернулся к старику. Мутило. «Как бы не блевануть тут. А хотя черт с ними со всеми. Переживут».

– Кем вы приходитесь Воронцову? – Что-то в Володином голосе заставило старика замять ироничную ухмылку.

– Модесту-то? Я его отец.

– Вы обращенный? – В сущности, Володя уже знал ответ и на этот вопрос. Просто хотел подтвердить догадку.

Старик тяжело опустился на диван.

– Когда-то я был младшим сыном в большой семье обедневшего помещика. Смазливым мальчишкой вроде тебя. Этому пустоголовому мальчишке так льстило, что его выбрала молодая графиня из рода Воронцовых… и что никто и слова не сказал против мезальянса.

– Вы не похожи на того, кто родился в прошлом веке. Разговариваете слишком современно.

– А как я, по-твоему, должен разговаривать? Со словоерсами, будто персонажи Достоевского? Вон, – старик указал на телевизор, притулившийся на тумбе в углу, за холодильниками, так, что Володя прежде его и не замечал, – мой главный поставщик актуальной языковой среды. А еще поганцы-внуки.

Володя вспомнил, как Сабина облизывала окровавленные губы, и не стал уточнять насчет «поганцев». Спросил о другом:

– Вы такой немощный, потому что вам невмоготу оказалось убивать людей? А крови животных для таких, как вы, хватает только на то, чтобы не дать вам подохнуть?

– Не так уж ты, оказывается, и глуп. Только я тебя поправлю: не «вы». Мы.

– Обращенных можно как-то… обратить назад? – Только когда вопрос вырвался, Володя осознал, что вот теперь-то сморозил настоящую глупость.

Старик вновь ухмыльнулся:

– «Мама, роди меня обратно». Не выйдет, Владик. Это билет в один конец. Или в бесконечность, если тебя так больше устроит.

Володя обвел взглядом сумрачную захламленную комнату. Вот что его ждет, если он будет противиться своей новой природе и пить только кровь животных. Вечная старость. Вечная немощь в четырех стенах под присмотром менее щепетильных в вопросах морали родственников.

– Такие, как вы… и как я… могут покончить с собой? Понимаю, застрелиться у меня с такой регенерацией вряд ли выйдет. А если под поезд? Чтобы напополам разрезал?

Старик посмотрел Володе в глаза.

– Можешь попытаться. Но скажу тебе по опыту: страх тебя не пустит. Именно бессмертному страшнее всего умирать.

– А эти… Воронцов и прочие… не пытались от вас избавиться?

– Эх, Владик, ты так и не понял. На нашу беду, в нас слишком много человеческого. А главное человеческое это что? Способность любить. Ты бы разве попытался избавиться от своего больного отца?

– Да уж, много в кровопийстве человеческого.

– А газовые камеры – это ведь тоже человеческое, Владик.

– Так ведь можно же забирать кровь у людей, ну не знаю… культурно. – Володя вымученно усмехнулся. – Как в донорском пункте.

– Попробуй. Я проходил и через это. Сцеженной крови тебе хватит всего на сутки. Вероятно, Модестовы приятели-ученые уже знают, в чем тут фокус. Для полного утоления голода нужно пить из человека. Ты пьешь не просто кровь. Ты пьешь саму жизнь…

Володя заметил, что все еще сжимает в руках банку, и осторожно поставил ее обратно в холодильник. Сел на диван рядом со стариком и долго, долго молчал, глядя, как задернутое окно наливается сизой мглой.

– А вы бы смогли меня убить?

– Пошел на хер, – со смаком ответил старик. – Сам разбирайся.

– Как мне теперь жить-то? – произнес Володя шепотом, на одном лишь выдохе, но старик услышал.

– Не знаю, Владик. Не знаю. Как получится.

План у Володи созрел далеко не сразу. Еще сколько-то времени он вел существование совершенно растительное, покорное, безмолвное, будто один из породистых фикусов на подоконнике городской квартиры Воронцовых. Наступил девяносто первый год, который Володя, выражаясь официально, «встретил в кругу семьи» – сидел за столом рядом со своей новой родней, а потом позвонил матери. От вымученной улыбки болели щеки, будто весь новогодний вечер она держалась на тугих деревянных прищепках. Где-то глубоко внутри себя Володя опускался на самое-самое дно холодного кровавого океана под толщей кровавых льдов. Он решил пустить все на самотек. Авось переломается из человека в упыря.

Ты ведь больше не боишься произнести это слово, да, Володя?

В январе внезапно разразилась денежная реформа – поспешная, судорожная, как и все действия правительства в последнее время. Три дня, что были отведены для обмена старых купюр на новые, НИИ фактически не работал, все стояли в очередях к сберкассам. Обменять можно было сумму, равную ежемесячной зарплате, а со счета теперь разрешалось снимать не более пятисот рублей в месяц. Володя по указу Воронцова еще раньше снял со счета все свои сбережения (когда-то ведь так мечтал купить «Волгу», осел) – и в дни реформы отдал тестю с подозрением, что больше их не увидит. Но вскоре Воронцов вернул ему хрустящие новенькие купюры и посоветовал все-таки купить машину, прямо сейчас, «потому что скоро эти деньги ничего не будут стоить». Володя и сам видел неким внутренним зрением ту темную пропасть, в которую вот-вот окончательно рухнет экономика страны.

И над всем этим непрестанно кровоточила кремлевским светом его личная алая звезда в голове, сияла и зияла неумолимым голодом.

Несколько недель подряд Володя дисциплинированно ходил в келью старика-Воронцова пить говяжью кровь. Каждый день, хотя от мерзкого пойла бурчало в животе и накатывала тошнота. Сабина, Модест Воронцов и прочие знали, что Володя осушает стариковские запасы, но ничего не говорили на сей счет: видимо, попытка продержаться на диете из животной крови тоже была обычным этапом, через который проходило большинство новообращенных. Кровь несчастных бычков отчасти помогала против едкого алого сияния в голове – теперь чертова красная лампа светила словно сквозь мутное, заляпанное грязью стекло – но все равно горела не переставая, двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю.

В конце концов он сорвался. Сам попросил у Воронцова ключи от подвала постройки на задах (называй вещи своими именами: тюрьмы) и пошел туда сквозь остекленевший от февральского мороза сад. Сухой мелкий снег шуршал под ногами, будто песок. «Либо я сейчас свихнусь, либо у меня отшибет страх и совесть, – твердил себе Володя, трясущейся рукой вставляя ключ в скважину. – Меня устроит и то и другое. Лишь бы уже наконец перестать быть собой».

Безвольные люди в подвале. Яростное помрачение сознания, извращенно похожее на то, что накатывает во время соития, только куда сильнее, – а экстаз от утоления голода ни с чем не сравнить, в человеческой жизни Володя не испытывал ничего подобного. На сей раз получилось еще хуже, еще грубее, чем тогда, впервые. Кровь из развороченной зубами раны на шее узника хлестала будто вода из колонки.

Володя сел рядом на пол. Дно холодного кровавого океана, властвовавшего в его сознании, раскололось трещиной, чтобы выплеснуть кровавую магму его личной преисподней. Володя ждал, когда же его «я» наконец вывернется наизнанку, пересоберется на атомарном уровне и он начнет ощущать все происходящее как-то по-иному (как животное? как инопланетянин?) или же вообще перестанет чувствовать что-либо. Но все оставалось по-прежнему: липкий тяжелый ужас, катастрофическое ощущение непоправимости происходящего. Отвращение, да что там – ненависть, острейшая, как скальпель, ненависть к себе.