Пепельная тетрадь - Ветловская Оксана - Страница 88

Человек затих, и только тогда Володя вдруг обратил внимание, что деревянный пол подвала теперь застелен линолеумом мерзкого темно-кирпичного цвета – оттенка засохшей крови. Видимо, чтобы легче тут было прибираться после трапез новообращенного. Или чтобы он сам вытирал лужи крови. А вон и тряпки с ведром на видном месте. У нас порядок такой: поел – убери за собой.

Володя закрыл лицо руками. Когда отнял ладони, оказалось, что все подвальные узники смотрят на него. Кто-то идиотически покачивался, кто-то стоял неподвижно. Но взгляды всех до единого следили за ним не отрываясь.

– Что ж вы меня не убьете? – горько спросил Володя. – Вы могли бы растерзать меня голыми руками. Каким бы бессмертным я ни был. Вас ведь много.

Узники молчали. Их живые глаза горели на безвольных дебиловатых лицах будто сквозь прорези в резиновых масках.

– Если я вас выпущу отсюда – убежать сможете? – без толку спросил Володя.

Ну а если позвонить в милицию, подумал он. Ага, и что сказать – помогите, меня обратили в упыря и заставили жрать человечину? Помогите, руководитель лаборатории космопрома держит людей в подвале и со всей своей семейкой пьет их кровь?

«И даже если сюда действительно явится милиция – что потом Воронцовы сделают со мной?.. И куда, кстати, они девают трупы „выпитых“?..»

Помогите. Помогите!!!

Крик так и остался биться где-то внутри, будто птица, залетевшая в темную пустую комнату. Володя молча поднялся с пола, подумал и взял тряпку с ведром. Вошкать тряпкой в кровавой луже было вроде епитимьи – откуда-то в Володином атеистическо-комсомольском сознании всплыло именно это слово, это понятие. И еще одно: грех. Именно теперь Володя осознал, что «грех» означает вовсе не поповскую мракобесную болтовню – нет, это физически ощутимая скверна, зловонная грязь, вроде трупных соков, пропитавшая все твое существо.

«Мы не предаем. Не изменяем. Не бросаем», – помнится, сказала однажды Сабина. И ведь разве не это кредо Володя так хотел гордо пронести через всю свою семейную жизнь? В отличие от предателя-отца…

Но как можно мириться с тем, что живешь в семье убийц?! Разве это, в конце концов, не еще большее предательство?

Первый проблеск плана появился ночью, последовавшей за тем самым вечером, когда Володя после второго в своей жизни убийства молча вернулся в дом и отдал ключи Воронцову – и заодно приметил, куда тот их положил. Как не раз бывало прежде, воскресным вечером Воронцов и его жена уехали в город, оставив Володю с Сабиной хозяевами дачного дома (если забыть о старике, жившем в цоколе).

Было за полночь, Сабина давно спала, а Володя мрачно развлекался нехитрой арифметикой. Один труп в месяц. Двенадцать трупов в год. Однажды он научится пить кровь, не убивая, но все равно – будет оставлять больных, отравленных людей. Сто лет его существования – тысяча двести трупов. Человеческих. И каждое убийство навсегда останется в его памяти, которую будут исправно поддерживать вечно обновляющиеся нейроны. Можно, конечно, напомнить себе, что при другом раскладе он съел бы сколько-то трупов животных за, допустим, восемьдесят пять лет жизни и даже не думал бы о них, – но, черт возьми, почему на этой проклятой планете всякая жизнь исчисляется чьими-то смертями?!

Володя тихо прошел на кухню. Луна мерцала россыпью искр на заиндевелых стеклах, и видно все было как днем. Порывшись в шкафчиках, он нашел то, что искал, – бутылку водки. Даже упыри Воронцовы, спиртного в рот не бравшие, держали водку на кухне на всякий случай – как универсальную валюту для электриков, шоферов и мало ли кого еще. Володя выдохнул, зажмурился и выпил бутылку почти залпом, морщась и отдуваясь. Для храбрости. Закашлялся: пищевод и желудок горели огнем, и тут же зажал себе рот – лишь бы Сабина не проснулась. Затем нашел в одном из ящиков мотки бельевой веревки, выбрал самую толстую и прочную на вид. Захватил с собой табурет.

Заснеженный сад в лунном свете напоминал пейзаж ледяного юпитерианского спутника. Володя поднялся в гору, к одной из росших на краю участка сосен с толстыми, низко нависавшими ветвями. Приладил веревку, встав на табурет. Долго возился с узлом. Пальцы заледенели, зубы стучали с силой и скоростью отбойного молотка. В голове было пусто. И до сих пор не верилось, что все это совсем всерьез: чудилось, будто понарошку, просто такая игра и вот сейчас он завяжет узел и пойдет в тепло, домой…

Готово. Петля покачивалась на ветру. Лес за ней, темный, древний, седой от мороза, казался особенно диким. «Если не получится, уйду в тайгу, – мелькнул первый проблеск будущего плана. – Поселюсь рядом с какой-нибудь зоной. И буду ловить зэков, если припрет. Если, конечно, меня охрана не прикончит. Преступников хотя бы не так жалко… Вот тебе и ядерные ракетные двигатели, – мысленно прибавил Володя, надевая петлю на шею. – Вот тебе полеты за пределы Солнечной системы. Вот тебе жизнь вечная, чтобы все в ней успеть…» Ноги отнимались то ли от страха, то ли от выпитой водки, то ли потому, что промерз он уже до костей.

Конечно же, у него не получилось. Скрипнула ветка, шею обожгло болью. Перед глазами заплясали лунные искры. Какое-то – кажется, весьма продолжительное – время Володя извивался от боли и удушья, чувствуя, как с кроны подрагивающего под его весом дерева сыплет снежная пыль. А потом порвалась веревка. Володя упал в снег, скатился по склону и ударился головой о дощатый борт огуречного парника с убранной на зиму пленкой, голым каркасом смахивавшего на грудную клетку великана.

«Вашу мать… – Володя сел, держась за шею и за голову. Мелко трясло от пережитого ужаса, холода и очередной истерики. – Вот зачем упырям выращивать огурцы?..»

И тут же его бурно вырвало водкой вперемешку с желчью.

Сабина спала. К утру багровая полоса на шее исчезла, так что Володе удалось избежать ее расспросов. А посреди бестолково мечущихся мыслей наконец оформился план. Осталось только на него решиться.

На то, чтобы отважиться послать к черту всю свою нынешнюю жизнь, у Володи ушла целая весна. Тревожная, сумбурная весна девяносто первого. То Володе казалось, что его существование под крылом Воронцовых, в сущности, вполне терпимо и даже неплохо в тени надвигающегося краха государства. То вместе с очередным приступом голода автоматной очередью прошивало понимание, что подвал с безвольными жертвами – это ведь навсегда. Кровавая изнанка, намертво вшитая в его будни.

За весну он убил трех человек. Третьего очень старался оставить в живых и хотя бы так успокоить совесть. Крови все равно было очень много, она текла по рукам, когда Володя пытался наложить что-то вроде жгута на шею умирающего. Именно в тот раз в подвал спустилась Сабина, поглядела на Володины старания, как смотрят на глупые игры детей, и обронила: «Не трать время». Сначала Володя подумал, что хочет отвесить ей оплеуху, но оплеухи следовало отвешивать только самому себе. И вот именно тогда он окончательно понял, что просто не хочет больше видеть Сабину – никогда, – как и всех Воронцовых. И еще – он не хочет больше проектировать двигатели для космических ракет – никогда, – потому что никакая мечта не стоит этого треклятого подвала.

И с лета Володя начал готовиться. Отчаянно надеялся, что никто из Воронцовых с их памятью о будущем не узнает о том, как он собирается поступить, – впрочем, по опыту он уже знал, что этот вид разумных существ все-таки не настолько всемогущ, чтобы прозревать будущее собственное или своих близких.

Возможностей у него было немного – лишь редкие обеденные перерывы, когда он решался соврать Сабине, будто пошел прогуляться или навестить родных. Для начала Володя собрал все свои накопления. Меньшую часть денег оставил на билет до какой-нибудь глухомани с колониями и поселениями – теперь он при малейшей возможности выяснял, какая точка на карте означает наибольшую концентрацию преступников (убийц, таких же, как он сам). На бо́льшую часть денег понемногу, осторожничая, по очереди обходя несколько ювелирных магазинов в городе, накупил золотых украшений и все это однажды, уже в конце июля, отнес матери, всплеснувшей руками от такого подарка.