Пепельная тетрадь - Ветловская Оксана - Страница 86

Человек вздрогнул в последний раз и затих. Багровая лужа продолжала увеличиваться. Спертый воздух в подвале был сладко-липким из-за конфетных Сабининых духов, с явственной примесью крови, парного мяса и фекалий. Будто какой-то психопат совместил кондитерскую с убойным цехом.

«Я не хотел!» – попытался крикнуть Володя. Но издал лишь нечто вроде тихого бульканья, и снова изо рта полилась чужая кровь. Человек по имени Володя Ивашин наверняка уже потерял бы сознание от происходящего. А тварь по имени Влад Воронцов, очевидно, не удалось бы отправить в отключку даже ударом кувалды по голове.

– Я… не… – краем глаза Володя увидел, как Сабина тоже поднялась с пола – скользящим упругим движением – от лежавшего у дверей человека и быстро облизнула окровавленный рот.

«И вот это я трахал».

Из самых глубин его существа поднялась такая тошнота, что на миг Володе почудилось, будто у него сейчас разорвутся внутренности. Он упал на четвереньки, коленями и ладонями прямо в кровавую лужу, и попытался выблевать все только что сожранное – наверняка там был не один литр крови. Однако его нынешний организм категорически не желал расставаться с питательной жидкостью, которую мучительно требовал столько месяцев подряд. Володя сунул два пальца в рот. Даже так не сработало, несмотря на позывы, только поднялась из отупляюще полного желудка явственно отдающая кровью отрыжка. И захотелось спать. Ведь он так давно не спал спокойным, сытым, глубоким сном.

– Я не хотел его убивать, – простонал Володя, глядя в серое лицо человека с развороченным горлом. – Правда же, не хотел!.. Я не знаю, как так вышло! Это не я!..

– Все в порядке, Влад. – Володя ощутил на плече ладонь Воронцова, тяжелую, как могильная плита. – Поначалу обращенному трудно себя контролировать. Постепенно научишься.

– По…степенно?

– Забирать ровно столько и так аккуратно, чтобы не убить, – это целое искусство. Ему что обращенные, что дети-урожденные учатся годами. Постепенно ты научишься чувствовать – и как, и сколько.

Володя снова посмотрел на Сабину. То есть в детстве она убивала людей. Пока ее ровесницы осваивали прыжки через скакалку или через бельевую резинку, до звона натянутую загорелыми ногами двух стоящих друг напротив друга подружек, или учились кататься на велосипеде, или ходили в секцию по плаванию или в балетный кружок – вот она училась пить человеческую кровь, не убивая. И пока другие запинались о скакалку или резинку и падали с велосипедов, она убивала.

А ему только предстоит научиться. И оставить в процессе обучения множество обескровленных трупов.

Володя тяжело дышал, по-прежнему стоя на четвереньках в луже чужой крови. Как уже не раз с ним случалось прежде в этой немыслимой новой жизни – такой фантасмагорично-нелепой и такой обыденно-страшной, – наружу начал прорываться истерический смех, похожий на клекот.

К нему подошла Сабина, чтобы вместе с Воронцовым поднять его под локти. Володе захотелось оттолкнуть ее с такими словами, какие он, интеллигент, кажется, никогда не произносил в своей жизни, особенно по отношению к женщинам. Но, сделав над собой усилие, он промолчал и позволил спокойно вывести себя из этого чудовищного места, этой упыриной кормушки (ты снова произнес, хотя бы мысленно, то самое слово, Володя?), где отравленные слюной кровопийц люди медленно кружили по комнате будто в сомнамбулическом танце, но глаза их светились обреченным ужасом.

Сабина наряжала елку. Уже пятнадцатого декабря, будто девочка, торопящая приближение Нового года и подарков. Впрочем, по меркам необозримой вечности она и была крохотной девочкой, только ступившей на прекрасную, полную счастливых открытий дорогу жизни, что не обрывалась где-то у пропасти, а уходила за бескрайний горизонт.

Володя сидел на диване и смотрел, как Сабина развешивает на еще совсем живых зеленых лапах уже мертвого, срубленного дерева длинный искрящийся дождик, похожий на волосы пушкинской русалки. В дачной гостиной умиротворяюще и празднично пахло хвоей.

С того ноябрьского вечера Володя не притрагивался к Сабине – ему претила сама мысль о том, что он будет содрогаться в телесной разрядке вот на этой прохладнокожей, как рептилия, тварюге, сосущей человеческую кровь. Впрочем, и у него самого теперь была такая же бледная прохладная кожа, и первую зарубку «убил человека» можно было ставить хоть себе на лбу, подобно тому, как дед-летчик ставил отметки на фюзеляже своего истребителя, обозначая сбитые вражеские самолеты. С той существенной разницей, что убитый Володей бедолага не сделал ему ровно ничего плохого.

Кажется, Сабина обижалась на него за холодность. Впрочем, несильно – избегание ее ласк Володя малодушно объяснял ей тем, что все еще не может прийти в себя после первого, так сказать, специфического опыта, полученного в подвале постройки на задах. Впрочем, тут он не врал – как-то мысленно сгладить этот опыт, притерпеться к нему, смириться с ним, подобно тому как солдат в конце концов смиряется со смертью, идущей бок о бок, – Володя так и не сумел. В конце концов, он был не солдат. На нем висело убийство беспомощного человека. Это было все равно как круглые сутки таскать за собой прикованный к ноге труп.

Между тем выяснилось, что одного «сеанса кровопийства» хватает примерно на месяц. В отличие от чашки донорской крови, которой хватало едва ли на день. Блаженные недели, когда Володе порой удавалось хотя бы ненадолго представить себя нормальным хомо сапиенс (не ноктурнус), который ест на обед винегрет и гуляш – пусть крохотными порциями и без прежнего удовольствия, которое он получал от еды в прошлой, такой, как оказалось, беззаботной ивашинской жизни… Впрочем, беззаботной ли? Memento mori. Все-таки без этой чертовой древней поговорки жилось и дышалось так вольно! В те редкие минуты, когда удавалось почти забыть о подвале с людьми-кормом… И пока в голове снова не зажглась красная лампа голода.

Володя поднялся с дивана, чтобы помочь Сабине развесить разноцветные шары, в каждом из которых отражалась нарядная комната и крошечная пара, что выглядела вполне идиллически, будто с обложки ежемесячного журнала «Семья и школа». Не хватало только, скажем, маленькой девочки в белой блузке, тыкающей в клавиши пианино (а оно, кстати, в комнате было). «Хорошо, если у нас когда-нибудь будет хотя бы один ребенок», – помнится, сказала Сабина. Они не занимались любовью уже больше месяца; впрочем, спешить им было некуда. Твари вроде Сабины (и тебя, Володенька), по-видимому, вполне способны размножаться, даже если им стукнет несколько веков.

«Любовью… Я ж ее не люблю, – подумал вдруг Володя так отчетливо, будто эти слова кто-то произнес у него над ухом. – Я же никогда ее не любил. Черт возьми, ну как меня угораздило во все это вляпаться!»

Сабина принялась распутывать новогоднюю электрическую гирлянду – несколько метров темно-зеленых проводов с разноцветными фонариками. Ежегодный ритуал. Как бережно ни складывай в коробку – все равно через год окажется перепутанной с нарочитой издевательской замысловатостью. Оставив жену (да, жену, до сих пор ведь даже мысленно произносить дико) за этим занятием, Володя вышел из дома и направился налево, под гору, вдоль каменной стены.

К неприметной двери за заснеженными кустами.

Наглухо зашторенное окно было темным и тихим. Тем не менее, когда Володя постучал, ему отворили. На пороге стоял старик в неопрятной одежде, изгвазданной на груди кровавыми пятнами. Но все-таки это была хотя бы не человеческая кровь. Как и в прошлый Володин визит, старик уставился на него с ироничным интересом.

– Ну что, Владик, как дела? – Вопрос прозвучал вполне издевательски.

– Как сажа бела, – в тон ответил Володя, обогнул старика и деловито направился к холодильникам. Отличная возможность проверить, годится ли кровь животных на то, чтобы притушить красное сияние в голове – а оно снова разгоралось с каждым днем все сильнее, все мучительнее. Банки с говяжьей кровью все так же стояли плотными рядами на полках, напоминая сезонные заготовки.