Измена Муж Напрокат - Невская Виктория - Страница 5

— Ленусь! — она вскочила меня обнимать. — А я зашла, а тебя нет, дай, думаю, дождусь. Садись, я налью, ты же с ног валишься.

Усадила меня за мой стол, налила мне моего чаю. Поправила мне прядь у виска, двумя пальцами, невесомо. У неё руки вечно при деле: то воротник мне поправит, то нитку снимет, то крошку смахнёт. Заботливые руки.

— Ну? Чего смурная? Опять твой?

И я рассказала. Как рассказываю ей всё, шесть лет подряд, потому что кому ещё. Про долг в магазине, который висел месяц и вскрылся при гостях. Про то, что после дня рождения он два дня «отдыхал», а бригада стояла. Про рассрочку, которую я сегодня оформила, и про то, что мне за неё почему-то стыдно, хотя стыдно должно быть не мне.

Таня слушала, как умеет только она: всем корпусом, кивая в нужных местах, подливая чай.

— Ленусь, ну а что ты хотела. Мужик молодой, кровь играет. — Она накрыла мою руку своей, тёплой. — Ты, главное, не пили его. Мужика беречь надо. Где ты другого возьмёшь, с тремя-то, в твои-то годы? Это я так, любя, ты же знаешь.

Знаю. Любя.

Совет лёг куда надо: точно в то место, где у меня живёт страх пустого дома. Таня вообще удивительно точно кладёт слова, как плиточник плитку: без зазоров.

— А деньги когда упадут? — она подлила мне чаю. — Аванс-то.

— К пятнице обещали.

— Ну дай бог. Ты только вот что: с Данилой наличкой рассчитывайся, на материалы там, на разъезды. Налом виднее, налом ты всегда знаешь, сколько дала. Карта — это дырка, по карте они гуляют.

Совет как совет, хозяйственный. Я тогда ещё подумала: надо же, дело говорит. Наличкой и выдавала потом. Весь год.

— А что он «отдыхал»-то? — она подпёрла щёку. — Сильно?

— Два дня. С мужиками где-то, потом отсыпался.

— Ну и слава богу, что не дома буянил. — Она подлила мне чаю. — Ты, главное, никому про это. Люди у нас знаешь какие: сегодня посочувствуют, завтра в чате разберут по косточкам. Фирме твоей это надо? Заказчики нагуглят — и до свидания.

— Да я и не собиралась.

— Вот и умница. Семейное — оно семейное. — Она встала, сполоснула свою чашку и поставила её на полку. На ту самую полку, куда я ставлю чашки. Не на сушилку, не на стол — сразу на место. — Побегу. Ты если что — я рядом, ты знаешь.

Я знаю, Таня. Ты всегда рядом. Шесть лет как приросла.

Она ушла, а я ещё посидела над остывшим чаем. С Таней всегда так: пока сидит, вроде легче, а уйдёт, и почему-то надо пересчитывать. Что пересчитывать, я не знала. Просто руки просили калькулятор.

— Да я и не пилю, — я допила чай. — Некогда пилить. У меня в четверг переговоры, между прочим. Дом под ключ, заказчик серьёзный.

— Да ты что! — она даже привстала со стула. — Богатый?

— Нормальный. Посмотрим.

— Ой, дай бог, дай бог. Вам бы деньжат сейчас, с вашими-то кредитами.

Откуда она знает про «ваши-то кредиты» во множественном числе, я тогда не спросила. А чего спрашивать, сама же и рассказывала. Я ей всегда всё сама.

Телефон я вручила вечером, буднично, между супом и вторым:

— Держи. К четвергу освоишь, на переговорах чтоб не тыкал в него, как в банкомат.

Надо было видеть его лицо. Так, наверное, в его детдоме выглядели пацаны, которым на Новый год доставался подарок с конфетами не по списку, а именной. Он вертел коробку, разглядывал плёнку на просвет, включал и выключал экран.

— Лен. Ну ты вообще. Ну ты… — он даже слов не нашёл, полез обниматься через стол, чуть суп не смахнул. — Я отработаю, ты не думай! Я на этом объекте так впашу — закачаешься!

— Впаши, — я подвинула ему хлеб. — Очень на это рассчитываю. В прямом финансовом смысле.

Он не услышал второй части, он уже фотографировал Артура на новую камеру. Кира прошла мимо стола, скользнула взглядом по коробке, по мне, снова по коробке. Ничего не спросила. Дочь у меня вообще никогда ничего не спрашивает про деньги, и от этого её молчания мне почему-то бывает неуютнее, чем от любых вопросов.

Лев Борисович оказался человеком, который говорит тихо.

Это отдельный сорт людей, я их встречала в прошлой жизни, у Вадима такие сидели в переговорных: не повышают голос никогда, и поэтому все наклоняются к ним сами. Дешёвый фокус, скажете вы. Дорогой, отвечу я. Очень дорогой фокус, не всем по карману.

— Дом под ключ, — он положил на стол эскиз. — Коробка, крыша, коммуникации, отделка. Срок — к маю. Вопрос первый: потянете?

— Потянем, — Данила подался вперёд, новый телефон лёг на стол экраном вверх, как козырь. — У меня объектов таких — вот столько было. Моя бригада, мои люди, всё под контролем.

Лев Борисович выслушал его не перебивая. Потом повернулся ко мне:

— По фундаменту какое решение предлагаете при таком грунте?

— Свайно-ростверковый, — я развернула к нему свой лист. — Грунт у вас с водой, лента поплывёт. Выйдет дороже на старте, дешевле на жизни. Вот расчёт по двум вариантам, сравните сами.

Он взял лист, надел очки и читал долго, построчно, как читают не смету, а показания.

— Кто считал?

— Я считала.

— А строить кто будет?

— Бригада. Шесть человек, старшему из них я доверяю больше, чем себе. Контроль закупок и график — на мне.

— На ней всё, — влез Данила и приобнял спинку моего стула. — Она у меня голова. А я, соответственно, руки. Семейный подряд, слыхали такое?

— Слыхал, — Лев Борисович снял очки и убрал их во внутренний карман. Сделал он это так, что стало ясно: тема семейных подрядов закрыта навсегда.

И следующий вопрос достался мне. И про смету мне. И про графики платежей тоже мне. Данила сидел рядом нарядный, с телефоном, и постепенно затихал, как колонка, у которой садится заряд.

Заказчик всё понял за десять минут. Я это увидела по тому, как он перестал смотреть на Данилу вовсе: не демонстративно, просто исключил из расчётов, как исключают строку с нулевым значением.

— Сроки жёсткие, — он поднялся, надевая пальто. — Штрафные пропишем в договоре сразу, чтобы потом не обижаться друг на друга.

— Пропишем. Я неустойку сама вписываю во все договоры.

— Вот и славно. Не люблю обижаться.

— Хорошо. — Он закрыл папку. — Аванс переведу на счёт фирмы до пятницы. Работаем.

Рукопожатие у него оказалось короткое и сухое. Моё, наверное, тоже: я в тот момент уже считала закупки.

Вечером двор у нас гулял «обмывку контракта».

Не вся улица, по-скромному: четверо мужиков, колонка, новый телефон по кругу: «смотри, какая камера, ты такую камеру видел?». Данила сиял и рассказывал про переговоры. В его версии тихий Лев Борисович жал ему руку двумя руками и чуть ли не звал в компаньоны. Гладкая версия. В моей версии этот человек задал ему один вопрос и больше не разговаривал.

Я мыла посуду и видела в проём двери, как он ставит телефон на стол вертикально, прислонив к банке, чтобы все видели.

— Лен! — крикнул он через двор. — Иди к нам, чего ты там! Мужики, скажите ей!

— Идите, хозяйка! — поддержали мужики хором, сытым, добрым хором людей, которые едят мою колбасу.

— Сейчас, посуду дотру!

Я не пошла. Досуду можно тереть бесконечно, это проверенный приём. Через двор было слышно, как Данила объясняет, что жена у него скромная, работящая, «я её от плиты не могу оторвать». От плиты. Человек, который сегодня подписал контракт на дом, не может оторваться от плиты. Ну пусть будет плита, с плитой даже спокойнее: у плиты хотя бы понятно, кто кого кормит.

А в посёлковом чате — он называется «Верхние Ключи. Официальный», хотя официального в нём одна Нина Петровна, — взошла сама Нина Петровна. Голосовое, три минуты одиннадцать секунд, плеер не даст соврать:

«Здравствуйте все, это Нина Петровна. Ну что я вам скажу, у Гуриных-то опять праздник, контракт взяли, дом кому-то строить будут, вот же люди работают, не то что некоторые, не буду показывать пальцем, но у кого третий год забор лежит, тот меня понял. А Елене-то как с хозяином повезло, молодой, работящий, вон как гуляют душевно, аж у меня рассада вздрагивает…»