Измена Муж Напрокат - Невская Виктория - Страница 6

Я слушала это, домывая кастрюлю, и думала, что у Нины Петровны талант: тридцать секунд информации она умеет упаковать в три минуты с моралью. С хозяином повезло. Ну да. Кому-то из нас двоих точно повезло, я потом посчитаю кому.

Ночью он пришёл довольный, тёплый, победительный.

Обнял меня, как расписываются в накладной: получено. Я не отстранилась. У нас с ним и это по графику, и график я тоже знаю наизусть.

Главное слово между нами не прозвучало и в эту ночь. Оно у нас вообще из редких: он говорит «ты у меня самая», я говорю «спи давай». Обоих устраивает, у обоих под этой формулировкой свои примечания мелким шрифтом.

Про любовь в такие ночи я не думаю. Я думаю про то, что завтра пятница и должен прийти аванс. Потом он уснул, закинув на меня руку, тяжёлую, горячую, хозяйскую, и я лежала под этой рукой, как лежит имущество под инвентарной биркой, и смотрела в потолок, пока не пришёл сон.

Перед сном я успела подумать ещё одно, короткое. Вадим меня тоже так обнимал: как принимают работу. Я тогда считала это надёжностью. Дважды наступить на одни грабли называется невезением. А если сама их разложила, прикрутила и покрасила в цвет пола, это уже проект. У меня всё по проекту.

Утром, пока дом спал, я села за стол с ноутбуком и свела график платежей.

Это моё любимое время, шесть утра. Дом молчит, чайник остывает рядом, и цифры стоят смирно, никто из них не орёт, не обещает и не дуется. С цифрами у меня самые здоровые отношения за всю мою биографию, и я не шучу.

Рассрочка за телефон, раз. Кредит на инструмент, два, там осталось восемь месяцев. Долг магазину закрыт, но Клавдия теперь будет здороваться со значением до конца года. Аванс придёт — уйдёт на материалы, зарплату бригаде и на дырку от прошлого месяца, которую проели «отдыхи».

Между кредитными строчками мелькнула Кира. То есть не мелькнула — вошла, налила себе воды, посмотрела на мой экран из вежливого далека.

— Мам. А если он этот объект тоже… ну. Как в марте.

— Не «тоже». Март был форс-мажор.

— Ага, — она допила воду и поставила стакан. — Форс-мажор. Запомню слово.

И ушла. Пятнадцать лет человеку, а разговаривает так, что хочется свериться с документами.

Я потёрла переносицу и вернула руки на клавиатуру. Работать.

Баланс сходился впритык. Ничего, я умею жить впритык, у меня это лучше всего получается. Посчитаем так: если без сюрпризов, к маю выходим в плюс, и плюс этот будет первым честным плюсом фирмы за год.

Если без сюрпризов. Смешное условие для дома, где я на всякий случай прячу от самой себя вторую бутылку.

Аванс пришёл в пятницу, в одиннадцать сорок.

Я смотрела на уведомление от банка, и цифра была настоящая, с шестью знаками, адресованная фирме, где директор — я. Не жене хозяина. Не красивой вазе с согласованным маршрутом. Директору.

Первым делом я перевела зарплату бригаде за прошлый месяц, вторым — заказала цемент и арматуру по своему списку, третьим позвонила Михалычу:

— В понедельник заезжаем на объект Льва Борисовича. Материалы пойдут со вторника.

— Понял. — Михалыч отключился, и это была самая длинная наша беседа за квартал.

Данила в это самое время показывал во дворе соседу телефон. Я видела через открытую дверь, как сосед цокает языком, а Данила великодушно разрешает подержать.

Вечером он заглянул в кухню:

— Ну чего, упали деньги?

— Упали. И уже разлетелись: зарплата, материалы.

— Во, — он покивал с важностью человека, который распределял лично. — Работаем, значит.

И пошёл звонить мужикам, рассказывать, что «его фирма» заходит на объект.

А я съездила в магазин, не в наш, в городской, где меня не знают, и купила торт. Один. Маленький, с ягодами, не по акции.

Съела его в одиннадцатом часу на кухне, одна, пока все спали, ложкой прямо из коробки, не переложив даже на тарелку. Генеральный директор имеет право на премию. В ведомости она пройдёт как «прочие расходы», и подпись под ведомостью, как обычно, моя.

ГЛАВА 3.

— Как-как его зовут?

Тётка с творогом переспросила дважды, и оба раза с одинаковым лицом, будто ей продиктовали слово на иностранном.

— Артур, — мама выдала это ровно, как диктуют фамилию по телефону в справочную: по буквам приготовилась, если что.

— Надо же. — Тётка завернула творог и покачала головой. — Городское имя. У нас всё больше Ваньки да Саньки.

У нас на улице, если что, три Саши, два Вани, одна Василиса и один Артур Данилович. Угадайте с одного раза, чей папа выбирал имя «чтоб звучало». Звучит: на рынке переспрашивают, в поликлинике переспрашивают, соседка баба Зоя зовёт его Артуркой-турком, и это пока лучший вариант.

Суббота, рынок, июль. Мы ходим по рядам втроём: мама с коляской, я со списком, Артур с погремушкой, которую он выкидывает за борт каждые тридцать метров. Я подбираю. Работа у меня такая летом: подбирать, что падает.

— Клубнику берём? — мама остановилась у ягодных рядов.

— Тимке взять. Он у Оксаны вчера чужую ел, стеснялся, а ел.

— Значит, берём две.

Вот в такие минуты мы семья как семья. Рынок, клубника, погремушка за бортом. Я эти минуты не записываю, но храню — в голове есть отдельная полка, узкая, зато своя.

На обратном пути, у остановки, нас перехватила баба Зоя с рассадой:

— Лена, Кирка, здравствуйте, мои хорошие! Ой, а Артурка-турок как вырос-то! — она сунулась в коляску. — Агу, Артур Данилыч! Ишь, серьёзный какой, весь в отца, тот тоже вон какой представительный!

Артур одарил её своим годовалым взглядом и выкинул погремушку в третий раз. Я подняла. Насчёт «весь в отца» у меня есть надежда, что баба Зоя ошибается: пока из отцовского у него только громкость. Остальное, будем считать, открытый вопрос.

— Растёт, — мама покатила коляску дальше, вежливо, но без остановки.

— А хозяин-то ваш опять гулял в выходные, слыхала, — не отставала баба Зоя, семеня рядом с рассадой. — Широкой души человек!

— Работал он в выходные, — мама даже шаг не сбила.

Работал. Я шла с клубникой и переводила про себя: «гулял» по-соседски и «работал» по-маминому — это один и тот же вечер, просто в разных отчётностях. Я обе веду.

Имя ему выбирал Данила, мама рассказывала: сидел со списком из интернета, вычёркивал «простые». Хотел, чтоб звучало. По-моему, у годовалого человека должны звучать погремушка и ложка об стол, а остальное приложится. Но меня в комиссию по имени не приглашали.

После рынка Тимку было не выковырять от соседей.

У Фёдора с Оксаной во дворе батут, и к этому батуту летом стягивается вся улица младше двенадцати. Юлька, моя одноклассница, сидела на крыльце с телефоном, я подсела рядом. Мы с ней дружим экономно: можем час молчать в четыре руки, листая каждая своё, и это считается «посидели, поболтали».

— Твой опять концерт давал вчера, — Юлька не отрывалась от экрана. — Колонку слышно было до пруда.

— Он не мой.

— Ну, ваш.

— И не наш. Он мамин.

Юлька подняла на меня взгляд, подумала и не стала развивать. За это я её и держу в друзьях: она умеет не развивать. Редчайший навык, взрослые им не владеют поголовно.

— Обедать! — крикнула из окна Оксана.

Это у них единственное, что орут. Проверено годами: «обедать», «ужинать» и «Юля, зонт возьми». Всё остальное говорится ровным голосом, и все всё слышат.

За стол посадили всех, кто оказался во дворе, — считать по головам никто не стал. Тимка ел борщ и рассказывал про ежа Пыхтю уже третью серию. Фёдор чинил у окна табуретку и в нужных местах хмыкал: у него хмыканье вместо целых предложений, экономичный мужчина.

Один раз он всё-таки потратил слова. Тимка потянулся через стол за хлебом, зацепил стакан, компот пошёл по клеёнке. Брат замер. Весь, целиком, как замирают перед грозой; я видела, как у него остановились даже пальцы.

— Тряпка на гвозде, — Фёдор мотнул головой в сторону мойки и вернулся к табуретке.

И всё. Тимка сходил за тряпкой, вытер, ему налили нового компота. Гроза не состоялась, потому что здесь её не выпускают. Брат оттаивал ещё минут пять, а потом досказал про ежа.