Второй шанс для Лекаря. Том 5 (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 41

И все были важны.

Гришку я поймал следующим вечером, когда дом Бутурлиных уже укладывался, и увёл его к себе под предлогом почищенного сюртука.

— Дверь притвори, — сказал я. — Разговор у нас будет тот самый, обещанный. Только начну я его с неприятного, и ты уж дослушай до конца, прежде чем обижаться.

— Слушаю, барин, — Гришка притворил дверь и встал у косяка.

— Я тебя проверял, Гриша. Все эти дни. Куда ходишь, с кем говоришь, на что живёшь. — Я глядел ему прямо в лицо. — Проверял, потому что в этом доме завёлся чужой человек. Не с улицы чужой, а свой чужой, из тех, кто ест здешний хлеб. И покуда я не убедился, что это не ты, я не имел права говорить с тобой так, как собираюсь.

Гришка помолчал. Желваки у него сходили и расходились.

— Убедились? — спросил он наконец.

— Убедился.

— Ну и слава богу. — Он выдохнул и вдруг ухмыльнулся, криво, по-мальчишески. — А я-то думаю, чего это Матрёна третьего дня выспрашивала, куда я по четвергам бегаю… Ваша школа, стало быть. Ловко.

— Не серчаешь?

— Серчаю, — честно сказал он. — Только я, барин, на вашем месте так же бы сделал. В доме, говорите, лазутчик?

— Лазутчик. — Я кивнул. — И ты мне поможешь его найти. Слушай, что от тебя нужно, и запоминай, повторять не стану. Ничего не ловить, никого не пугать, ни с кем не сговариваться. Только глядеть и слушать. Кто выходит со двора не в свой час. Кто шепчется с чужой прислугой. Кто тратит больше, чем получает. Кто спрашивает о том, о чём слуге спрашивать незачем. Всё, что заметишь, несёшь мне и только мне. Не барону, не барыне, не Сергею Петровичу. Мне.

— А ежели я на человека зря подумаю?

— Для того и несёшь мне, а не кричишь на весь дом. Зря подуманное я отсею, на то я и приставлен. — Я помолчал. — Дело это, Гриша, поганое и опасное. Тот, кто лазутчика покрывает, скорее всего, отравил барона недавно. И этот же человек может быть связан с поджогом моего лекарского двора. Потому даю тебе право, какого не давал никому. Почуешь, что тобой заинтересовались, бросай всё и иди ко мне открыто, хоть среди обеда.

Гришка выпрямился у своего косяка, и мне было видно, что обида его кончилась, не начавшись, потому что ей на смену пришло дело.

— Сыщем, барин, — сказал он просто. — Дом я знаю, как свои пять пальцев. Ежели лазутчик тут, наследил он где-нибудь непременно. Вы меня знаете!

А через два дня барон устроил домашний вечер, и запомню я его, пожалуй, надолго.

Затеялось всё с бала. Узнав, что меня зовут туда, где, может статься, будет сама императорская фамилия, Пётр Кузьмич пришёл в состояние боевой тревоги, какого я не видал у него со времён болезни. Был вызван портной. Был поднят вопрос о перчатках. А за ужином барон грозно осведомился, когда я в последний раз танцевал.

Вопрос был лучше, чем он думал. Тело Михайлы Салтыкова танцевало наверняка, повесы этим живут. А вот я не танцевал ни разу. И как поведут себя чужие ноги под чужую музыку, не знал ни один человек на свете, включая меня.

Ситуация схожа с тем днём, когда я учил французский. Тогда же моё тело вспомнило язык, который я сам не знаю и знать не могу.

И я рассчитывал, что с танцами мне повезёт точно так же.

— Давно я не танцевал, — ответил я Бутурлину чистую правду.

— Слышали? — Барон обвёл стол взглядом полководца. — Давно! Он явится к фамилии и станет там столбом стоять, лекарскую честь ронять. Нет уж. Лука Осипович!

— Да, ваше благородие? — Готье, сидевший на своём всегдашнем месте, поднял голову от тарелки.

— Ты, сказывают, в Лионе не только на лошади сиживал, — продолжал барон. — Возьмись-ка за него. Настасья, к клавикордам. Стол к стене. Нынче же и начнём.

Так я оказался посреди гостиной дома Бутурлиных, а напротив меня встал бывший военный, у которого разом переменилась осанка.

— Начнём с простого, мсье, — сказал Готье, и в голосе его послышался эскадронный металл, никогда прежде мною не слыханный. — Полонез. Это не танец, это шествие. Умение ходить под музыку и не думать о ногах, ибо думать вам надлежит о даме. Настасья Петровна, будьте любезны, что-нибудь мерное.

Настя заиграла.

Даму мне заменял воображаемый воздух, и с этим воздухом я двинулся по гостиной, чувствуя себя примерно так, как чувствовал бы себя Готье с ланцетом над больным.

И тут случилось то, на что я надеялся и чему всё равно не поверил.

Ноги знали.

Они сами держали шаг, сами становились в позицию и вели разворот на углу, не спросясь головы. Голова моя не участвовала вовсе, и стоило ей вмешаться, как шаг ломался. Память тела, как назвали бы это в моём веке. Михайло бывший протанцевал, надо думать, сотни вечеров, и всё это лежало в мышцах нетронутым, дожидаясь музыки.

— Однако, — проговорил Готье, разглядывая меня с новым интересом. — А сказывали, давно. Экосез!

Экосез, танец-цепочку, где пары сходятся и расходятся в две шеренги, ноги тоже знали. На третьей фигуре Настя не выдержала, бросила клавикорды, и её место заняла Дарья Гавриловна. Девушка встала моей дамой, и дальше мы шли цепочку вдвоём, и она смеялась в голос, когда я на повороте развёл её в чужую сторону.

— Голову не туда! — командовал Готье. — В свете, мсье, глядят не на ноги. На ноги глядят танцмейстеры, а свет глядит на лицо. Улыбка. Спина. Дама!

У стены, поставив стул задом наперёд и сложив руки на спинке, сидел Сергей и наблюдал за моей муштрой с нескрываемым удовольствием. Зелёные очки он снял, вечер шёл при свечах, и рубец через его бровь в тёплом свете казался бледнее.

— Меня в полку меньше гоняли, — сообщил он, когда Готье наконец объявил передышку. — Мучайся, Михайло. А я погляжу.

— Поглядишь, поглядишь. — Я сел рядом, вытирая лоб. — Кстати, о поглядеть. Очкам твоим срок вышел, июнь на дворе. В четверг сяду смотреть твой глаз, и не вздумай съехать в отговорки.

— Да смотри. — Сергей пожал плечами с деланой ленью, и по этой лени я понял, что осмотра он ждёт и боится. — Только ты уж поскорее с ним закончи. К осени, сказывают, полк оживёт. Не в очках же мне в строй вставать!

Сказано это было легко, между делом.

А за столом у стены разом смолк барон. Я не оборачивался, но спиной чувствовал, как он глядит на сына, и как Дарья Гавриловна перестала перебирать клавиши.

— Наслушался ерунды всякой… — проговорил барон в усы. — Оживёт полк! Может, и не оживёт. Будем молиться…

Готье хлопнул в ладоши, спасая вечер.

— Менуэт, мсье! Танец, на котором держится репутация. Настасья Петровна, прошу.

— А вальс? — невинно спросила Настя.

— А вальс, мадемуазель, мы оставим тем, кому не дорога репутация, — отрезал Готье, и по интонации я понял, что вальс он танцует превосходно. — При дворе его не жалуют, и в этом двор прав. Прежде выучимся ходить, после будем кружиться.

И меня опять поставили посреди гостиной, и ноги опять вспомнили то, чего не знала голова, и вечер покатился дальше, тёплый, со свечами и смехом.

Только я теперь считал не такты. Я считал месяцы до осени.

Гипс тем временем зажил своей жизнью, и жизнь эта пошла куда быстрее, чем я рассчитывал.

Началось всё, как я и ждал, с Ермолая. Плотник с каменной рукой сделался за Рогаткой первой достопримечательностью. Он выходил к воротам двора, стучал по повязке костяшками свободной руки, давал желающим постучать самим и рассказывал про падение с лесов с такими подробностями, что леса в его рассказе росли день ото дня.

Мироныч поворчал для порядка, что от ермолаевых представлений у ворот скоро станет теснее, чем на Сенной, и сам же первый водил к плотнику всякого сомневающегося. Так у нас, кроме варки и мастерской, завелась ещё и живая вывеска.

Слобода слушала. А слобода, наслушавшись, понесла к нам своих.

За неделю на дворе прибавилось два перелома. Подмастерье кожевника сломал запястье, оступившись у чана, и получил свой жёлоб в тот же час. А в субботу привезли на телеге возчика со сломанной голенью, и мы с Никитиным, приехавшим в тот день за Рогатку, уложили ногу в лубки. А на пятый день, как спал отёк, наложили на неё глухую повязку от стопы до колена.