Второй шанс для Лекаря. Том 5 (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 42

Возчик, здоровенный бородатый мужик, долго глядел на белый камень, потом постучал по нему пальцем, как стучал до него Ермолай, и спросил у меня единственное, что его заботило.

— А конь как же? Кто ж коня-то…

— Сорок дней, — ответил я. — Через сорок дней получишь ногу прямой и к коню воротишься. А станешь камень ломать раньше срока, будешь при коне хромым, как половина возчиков на этой заставе.

Он поглядел на свою ногу, подумал и решил, что сорок дней конь потерпит.

А в среду за мной прислали из Мариинской, и прислал старший лекарь Мейер.

В его палатах лежал с позавчерашнего дня мужик, упавший с воза на Сенной, с переломом предплечья, и Карл Фёдорович, прознавший про мой алебастр от Никитина, желал видеть новую повязку у себя. Не когда-нибудь, а нынче же.

Я приехал со скатками, с тесьмой и с ножом Шамшева.

В палате у койки меня уже ждали двое. Мейер с очками на лбу, что означало высшую степень внимания, и Кологривов, который узнал о затее последним и оскорбился бы до конца дней, ежели бы ему не дали поглядеть.

— Показывайте с начала, сударь, — потребовал старый лекарь вместо приветствия. — С самого начала. Что за камень, отчего хватает и как снимете. И извольте не торопиться.

И я показал с начала.

Я развёл в плошке щепоть порошка, дал обоим потрогать, как каша теплеет и твердеет. Объяснил про подкладку и про корпию на косточки. Забинтовал руку больного слоями, разглаживая каждый ладонью, и вслух, как на уроке, проговаривал, что делаю и зачем. Показал пальцы, оставленные наружу, и научил сиделку, на что глядеть. Тёплые и розовые — всё ладно. Побелели или посинели — резать повязку тотчас, не спрашивая никого.

Мужик с Сенной слушал всю эту мою лекцию так внимательно, будто я лично для него её читал.

— Через час повязка встанет камнем, — закончил я. — Лубок сползает, этот не сползёт. Рука срастётся в той длине, в какой я её уложил, а не в той, в какую её перетянут мышцы на третьей неделе.

Мейер снял очки со лба, протёр и надел обратно.

— Голубчик, — сказал он, — а ведь это переворачивает всю нашу возню с лубками. Двадцать лет я гляжу на кривые руки и полагаю их Божьей волей. А это, выходит, была не Божья воля. Это была плохая повязка.

— Погодите хоронить лубки, Карл Фёдорович, — проворчал старик Кологривов, не отрывавший глаз от белеющей повязки. — А ежели под вашим камнем рука загниёт? Вы её не увидите. Лубок размотал и гляди, а тут что?

Вопрос был лучший из всех, какие мне задавали за неделю, и я сказал ему это прямо, отчего старик приосанился.

— Для того и оставлены пальцы, Ефрем Данилыч. Рука подаёт знаки через них, надо только выучить сиделок эти знаки читать. А где рана на коже, там глухого камня не будет вовсе, там режем окно над раной и перевязываем через него. Повязка держит кость, а рану мы видим всякий день.

— Окно… — повторил Кологривов и вдруг хмыкнул. — Ишь ты. На всё у него окно найдётся. — Он повернулся ко мне, и я увидел, что ворчание кончилось. — Присылайте ваши скатки и в мою палату, сударь. И Плетнёва я нынче же засажу заводить лист на переломы, у него рука лёгкая.

— С сиделками как быть? — спросил Мейер, провожая меня по коридору. — Повязка ваша, голубчик, умнее моих сиделок. Читать знаки по пальцам — это вам не судно подать.

— Пришлю Никитина, он выучит. Урок короткий, знаков всего три, и два из них означают «беги за лекарем». А по средам стану заезжать сам и глядеть все камни разом.

— По средам… — Мейер покивал, что-то прикидывая. — Знаете, голубчик, что во всём этом самое поразительное? За неделю ко мне в палату сходили поглядеть на вашу повязку шестеро лекарей. Шестеро! Иные из них за год до моей палаты не доходили. Наука, на которую идут смотреть, как балаган — это, доложу я вам, редкая наука.

Штосс, узнав обо всём этом, завёл в своей тетради новый столбец. Переломы, день, вид, повязка, чем кончилось. Я поглядел на этот столбец, пока ещё почти пустой, и подумал, что лет через пять он один будет стоить всех учёных споров о лубках и камне.

А ещё я подумал вот о чём, и мысль эта грела меня всю обратную дорогу.

Хину можно перекупить, куб спалить, эфир оболгать. А этого отнять нельзя. Алебастр жгут в каждом городе империи, стоит он копейки, и вся наука тут умещается у меня в тетрадный лист да в пару обученных рук.

Такое не задушишь ни ценой, ни доносом!

Дом Бутурлиных тем временем жил приготовлениями, и жил ими так, как живёт крепость перед высочайшим смотром, а главным поводом к смотру, увы, был я.

Портной Христиан Иваныч, тощий немец с полным ртом булавок, приезжал уже дважды и оба раза, как мне докладывали, уезжал от барона в состоянии тихого отчаяния. Пётр Кузьмич требовал, чтобы одежда сидела, как мундир, а всякую примерку превращал в военный совет.

В тот вечер меня поймали в передней и поставили на табурет.

— Стой смирно, Михайло. — Барон расхаживал вокруг меня с видом инспектора, принимающего полк. — Плечо ему подыми. Вот тут забери. Ты, Христиан Иваныч, пойми одно. Он у меня не хлыщ вертлявый, он лекарь. Человек серьёзный. Но чтоб серьёзность эта была нарядная!

— Наритнайт серьёзность, — скорбно повторил портной сквозь булавки да ещё и с акцентом. — Карашо.

Настя сидела на лестнице, обхватив колени, и откровенно наслаждалась зрелищем. За две недели она бы уже перечитала мой билет глазами раз сто, но никакого билета ещё не было. Кроме того, она уже дважды спрашивала, будут ли на бале записывать танцы в книжечки и какие.

— Стало быть, поедешь ты у нас… — барон отступил на шаг, оглядел меня и остался доволен, — … человеком. А то ходишь вечно, прости господи, то в крови, то в алебастре.

— В крови и в алебастре я зарабатываю на такие балы, Пётр Кузьмич.

— Вот на балу про это и расскажешь, — барон погрозил мне пальцем. — Ежели спросят. А не спросят, сам не лезь. Наука наукой, а в свете первое дело мера.

— Михайло Алексеевич. — Настя перегнулась через перила, когда я проходил лестницу. — Уговор. Как привезут приглашение, я читаю первой. После вас, разумеется.

— После меня и после Петра Кузьмича, иначе он нас обоих съест.

— Согласна и третьей. — Она сделала строгое лицо. — Но прежде Мити с Николенькой.

Снятый с табурета, я ушёл к себе с твёрдым намерением добраться наконец до подушки.

И не добрался.

Внизу простучали копыта, у крыльца зазвякала сбруя, и через минуту в мою дверь поскрёбся лакей. Вид у него был такой, с каким в этом доме отродясь не докладывали.

— Там прибыли, Михайло Алексеевич. К вам. Пакет велено отдать в собственные руки, и никому боле.

Ждал меня в передней посыльный. Молодой, подтянутый, в простом дорожном плаще, и по одной его выправке было понятно, что человек этот казённый до мозга костей. Он справился о моём имени, хотя знал его прекрасно, вручил мне пакет, поклонился ровно на вершок и отбыл, не приняв ни рюмки, ни разговора.

Пакет был из плотной бумаги, тяжёлый, с сургучной печатью, которую я не успел разглядеть в полутьме передней. На лицевой стороне стояло моё имя, выведенное писарским почерком.

Перебудил он своим появлением полдома. Наверху скрипнула дверь, и на лестницу выплыл барон в халате и со свечой, а за ним, как я догадывался, уже строился весь «гарнизон».

— От кого? — грозно спросил он сверху.

— Не вскрывал ещё, Пётр Кузьмич.

— Так вскрывай!.. — Барон спустился на две ступени и остановился. — Нет. Погоди. Не на ночь глядя. С этакими бумагами второпях не обращаются. Утром, при всех, честь по чести. — Он подумал и прибавил с сомнением. — А печать-то чья?

— Утром, Пётр Кузьмич. При всех. — Я поклонился ему со всей серьёзностью, на какую был способен. — Сами же велели.

Барон хмыкнул, обозвал меня ехидной и уплыл со своей свечой обратно, а я унёс пакет к себе.

Вот и пришло приглашение. Своим порядком, честь по чести, как и обещала Хвостова.

У себя я зажёг вторую свечу и сел к столу. Сердце, к моему собственному удивлению, прибавило ходу. Год я вскрывал письма, от которых зависели жизни, и рука не дрожала. А тут бумага с сургучом, всего-то приглашение на танцы, и поди ж ты.