Второй шанс для Лекаря. Том 5 (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 40

Народу собралось десятка три, и я быстро понял, что вечер у меня будет рабочий.

Меня передавали от кружка к кружку, как диковинку. Одна дама желала знать про пятна на коже внука, другая про кислые воды, как в этом времени называли минералку. Отставной моряк допытывался, отчего у него к дождю крутит колено. Я отвечал коротко и всем, ведь каждый из этих людей завтра решал, куда везти свою хворь и свои деньги.

А потом меня прижали к колонне, и разговор пошёл другой.

Сухой господин, отрекомендованный мне как чиновник комиссариатского ведомства, начал издалека и вежливо.

— Слыхал, слыхал про ваши столбцы, — говорил он, покачиваясь с носка на пятку. — Числа, счёт, наука. Похвально. А только я вам, сударь, как человек поставочный скажу. Наука наукой, а дело делом. Вот Функов торговый дом, изволите знать. Обороты растут, подряды берёт исправно, кору возит возами, и цены божеские. Дело! А про вас, уж не обессудьте, в городе болтают всякое.

— Болтают, — согласился я. — Мне и самому любопытно, что нынче.

— Да вздор, разумеется. — Он понизил голос и подался ближе, обдав меня запахом табака. — Будто вы больных каким-то составом усыпляете и режете их спящими, аки мёртвых. Вздор ведь?

Вот опять… Слух полз по городу, и давить его мне было нельзя, и подтверждать тоже, потому что Виллие велел молчать до времени, а Управа врачебная на неведомые составы имеет нюх строгий.

— Про меня, сударь, за эту зиму болтали, что я мёртвых поднимаю, порчу снимаю и золото из ртути гоню, — ответил я ровно. — Теперь вот усыпляю. Городу скучно, а лекарь без сплетни как аптека без вывески. У меня вместо вывески сплошные доказательства моей правоты в виде бумаг и столбцов. Придите и прочтите, кто у меня помер и кто выжил, там всё записано. А сказки оставим нянькам.

— Столбцы… — Чиновник нахмурился, и было видно, что ответ мой он запомнил, а вот поверил ли, по лицу его понять было нельзя. — Ну-ну. Дай бог, дай бог.

Он отошёл, а его место возле колонны заняла Гагина.

Елена Кирилловна была в тёмном, держалась безупречно и глядела на меня так, как глядят на давнего знакомого, с которым всё уже сказано.

— Не пугайтесь, Михайло Алексеевич. Я на минуту.

— Я вас ни капельки не боюсь, Елена Кирилловна.

— И напрасно. — Веер в её руке раскрылся и закрылся. — Этот табачный господин, к слову, обедает у Функа по четвергам. Так что вы нынче отвечали не ему. Считайте это моим маленьким подарком. Просто так, по старой памяти.

— Благодарю. — Я наклонил голову. — А в чём же тогда подарок большой?

— А большой будет после, — она улыбнулась одними углами губ. — Я ведь вам говорила, сударь, что своего добьюсь. Я слов на ветер не бросаю. Приятного вечера.

И ушла к картам, оставив меня разбирать, чего в этом было больше, угрозы или обещания.

Разъезжаться начали к полуночи, и тут хозяйка сама взяла меня под локоть и отвела к окну.

— Задержитесь на два слова, Михайло Алексеевич. — Хвостова огляделась и понизила голос до заговорщицкого. — Мне поручено вам кое-что передать, и поручено людьми, которым не отказывают. Этим летом готовится бал. Большой, настоящий, каких давно не давали. Список гостей составляют уже сейчас, и ваше имя, сударь, в этом списке стоит. Приглашение вам доставят своим порядком, честь по чести.

— Бал? — Я поглядел на неё. — Чей же, ваше превосходительство? По какому случаю?

— А вот этого я вам не скажу. — Она сияла, как человек, которому доверили тайну и разрешили её показать, но не раскрыть. — Всему своё время. Скажу одно. Таких приглашений, сударь, не получал ещё ни один лекарь в этом городе. Готовьте костюм.

Настоящий большой бал — это ступень совсем иного порядка. Туда не зовут за красивые глаза.

Что-то любопытное намечается.

Это совершенно иной уровень. И, чёрт меня подери, не уйду я отсюда, пока не узнаю, что же планируется в июне!

Глава 15

Уходить я передумал у самых дверей.

Лакей уже держал мою шляпу, когда я развернулся и пошёл обратно в гостиную, на ходу придумывая себе дело. И занятие для меня нашлось само. У стола был тот самый отставной моряк, что допытывался у меня про колено, и я подошёл к нему с видом скучающего лекаря, которому хотелось с кем-нибудь поболтать.

Про колено я договорил за две минуты. А дальше слушал.

Гостиная к полуночи живёт своей особой жизнью. Карты сданы, шампанское выпито наполовину, и разговоры делаются громче и правдивее. Мне оставалось только переходить от кружка к кружку и держать уши открытыми.

Говорили про мир, и я не встревал. Сказывали, что в Париж послан человек, о мире толковать, и что к осени всё решится либо так, либо этак. Толстый господин в орденах уверял, что мир будет непременно, ибо воевать не на что. Моряк возражал, что Бонапарту мир нужен, как рыбе зонтик, и что пруссаки уже сейчас сидят как на угольях, а как усидят, так и вспыхнет.

— Пруссак нынче храбрится, — гудел он, тыча пальцем в воображаемую карту на скатерти. — А храбрится тот, кто цену себе не знает. Вот и узнает.

Спорили при мне о хлебных ценах, которые ползли вверх, и о том, что подряды на сукно и кожу нынче рвут из рук, и кто успел взять, тот уже в барыше. Бранили англичан, которые торгуют со всеми разом и воюют чужими руками. Толстый господин божился, что видел на бирже такое оживление, какого не помнил с прошлой войны.

Я слушал и мотал на ус. Люди этого круга умеют не знать ничего в отдельности и знать всё вместе. По их спорам, как по моим столбцам, читалась одна строка. К деньгам и к сукну уже потянулись руки, а деньги и сукно тянутся туда, где скоро понадобятся мундиры.

Армия к осени оживёт, вот и весь перевод. Виллие сказал мне то же самое, только короче.

Про бал я не спрашивал. Я делал лучше. Я оказывался рядом, когда спрашивали другие.

— Да что вы заладили, бал да бал, — отмахивалась старуха в лиловом тюрбане от двух дам помоложе. — Мало ли балов. Вот при покойной государыне давали балы, это я понимаю. Нынешние супротив тех сущие посиделки.

— Таких не мало, а вовсе не бывало, — горячилась одна из дам. — Марья Антоновна сказывала, приготовления уже идут, и такие, что языки прикусили даже портнихи. А уж ежели портнихи молчат, стало быть, дело нешуточное.

— И кто же даёт? — Старуха поднесла к глазам лорнет.

— В том и загадка, что никто не говорит. Одно шепчут. Фамилия.

Слово это я расслышал ясно, хоть сказано оно было вполголоса, с той особой интонацией, с какой здесь произносят только одно семейство на всю империю.

Романовы.

— Будто бы и сам государь обещался быть, — докончила дама совсем уже шёпотом и оглянулась.

Дальше я слушать не стал, чтобы не стоять столбом, и отошёл к окну со своим бокалом.

Итак, что мы имеем. Бал в июне. Готовят его люди, которым не отказывают, по слову Хвостовой. Причастна императорская фамилия, и ждут, возможно, самого государя. И в списке гостей стоит лекарь Салтыков, которому об этом сообщили с любезностью, но ничего не объяснили.

Я перебрал в уме всех, кто мог вписать туда моё имя, и список вышел короткий и странный. Виллие? Он лейб-хирург государя, ход к фамилии у него есть. Робек со своим ведомством? Кто-то из благодарных пациентов, чьих родственников я не запомнил, как не запомнил того же Коробова?

Гадать можно было до утра.

А самое занятное я приметил под конец. В гостиной у Хвостовой сидело нынче трое людей, которые обыкновенно знают всё раньше всех, и все трое про бал молчали. Не отнекивались, не напускали туману. Просто молчали, как молчат по приказу.

Вот это я и записал себе настоящей новостью вечера. Слух, о котором молчат знающие, всегда серьёзнее того, о котором кричат незнающие.

Домой я ехал уже засветло и думал о том, что жизнь моя опять поворачивает, а куда, мне не докладывают. Что ж. К этому я за год привык. Меньше знаешь раньше времени, крепче спишь.

Выспаться, впрочем, не удалось.

Уж больно много мыслей роилось в моей голове.