Второй шанс для Лекаря. Том 5 (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 39

Алебастр. Жжёный гипсовый камень. Тот самый, которым в этом городе тянут карнизы и лепят потолки. Его жгут и мелют пудами, он стоит копейки, и лежит он от меня в получасе езды.

— Терпи, Ермолай, — сказал я, закончив с лубком. — Походишь в дощечках дня три, покуда рука пухнет. А после я тебе сделаю такое, чего в этом городе не видал ещё никто.

— Это чего же? — Он поглядел на меня снизу, всё ещё серый.

— Каменную руку, — ответил я. — Снаружи каменную. А внутри твоя срастётся прямо.

Наутро вместо больницы я поехал в лепной ряд.

По дороге я разложил в голове всё, что помнил, а в памяти у меня сидело, к счастью, немало. Гипсовая техника в моём веке была азбукой, которой учат раньше, чем пускают к больным.

Наука тут простая, и я гонял её в голове всю дорогу. Гипсовый камень при обжиге отдаёт воду и рассыпается в порошок. А смочи этот порошок, и он заберёт воду обратно и снова станет камнем, в считанные минуты и в той форме, какую ему придали. Лепщики этим пользуются с римских времён. Лекари же догадаются приложить это к переломам лишь через полвека, и повязка эта потом будет спасать руки и ноги двести лет подряд.

Через полвека. А у меня в дощечках сидит плотник, которому кормить семью этой самой рукой.

Хозяин алебастрового лабаза, солидный бородач в фартуке, засыпанном белым, выслушал меня и поглядел с сомнением.

— Лепнину, стало быть, заводите? — спросил он. — Под лепнину я вам мастера дам, сами намучаетесь.

— Не лепнину. Мне нужен сам алебастр. Самого свежего обжига, какой есть, и молотый мелко.

— Свежего… — Он почесал бороду, оставив в ней белую полосу. — Есть с той недели, для дворцовой конторы жгли, остаток. Только вы, сударь, скажите, под что берёте. А то продам, а он вам не так ляжет, и выйдет, что Гусев дрянью торгует.

— Под лекарское дело беру. Буду сломанные руки им обёртывать, чтобы кости прямо срастались.

Бородач поглядел на меня, потом на свои мешки, потом опять на меня.

— Руки… алебастром… — повторил он. И вдруг рассмеялся. — А ведь схватит. Он, шельма, что хошь схватит! Берите с той недели, не пожалеете. И это, сударь… Вы уж скажите после, вышло ли. Любопытно же!

Мешок я увёз с собой и к середине дня был за Рогаткой, в мастерской у Шамшева.

Мастер выслушал мою затею, вытирая руки ветошью, и высказался в своём духе.

— Дощечки мои, стало быть, не годятся. — Он засопел. — Столько лет годились, а нынче нет.

— Годятся, Порфирий Данилович. Но на первые дни, покуда рука пухнет. А дальше поглядите сами, что будет, и сами же скажете, что дощечки против этого как лапоть против сапога.

— Ну-ну. Поглядим.

Первый опыт я поставил так, как подсказывала простота. Развёл алебастр водой до густоты сметаны и обмазал этой кашей палку, обёрнутую холстом.

Каша схватилась. И вышел из неё ком. Тяжёлый, корявый, весь в буграх, он треснул в двух местах, покуда сох, а когда я попробовал снять его с палки, то снял вместе с холстом, кусками, как сбивают старую штукатурку.

— Знатная вещь, — одобрил Шамшев, наблюдавший из-за верстака. — Особливо ежели больного после из неё зубилом добывать. Я и зубило дам.

Смейся, смейся. Я и сам знал, что кашей не выйдет, но проверить обязан был всё по порядку.

Правильный способ я помнил из своего века. Гипс должен сидеть в самой ткани повязки. Тонкими слоями, бинт за бинтом, и каждый слой разглажен ладонью по руке.

Мы нарезали холста полосами в ладонь шириной. Насыпали алебастр на полосу, втёрли его в ткань ребром ладони, свернули в скатку. Ещё полосу. Ещё. К вечеру у нас стояла корзина белых скаток, похожих на пухлые свечи.

А наутро нас ждала первая настоящая беда. Пробная скатка, замоченная в тёплой воде, легла на палку послушно, разгладилась.

И не схватилась.

Час прошёл. Повязка лежала сырой тряпкой, и пальцы оставляли в ней вмятины.

— Отсырел, — сказал Мироныч, которого я позвал как человека, понимающего в обжиге. Он растёр щепоть порошка, понюхал, помял. — Он же, барин, воду из воздуха пьёт, алебастр-то. Который свежий, тот сухой стоит. А этот, вишь, напился уже. В мешке, у сырой стены, за ночь и напился. Его теперь заново прокалить надобно, и всего делов.

— Прокалить сумеешь?

— Отчего не суметь. — Мироныч поглядел на горн. — Как крупу на противне. Жар малый, мешать без ленцы, покуда парить не перестанет. Перегреешь только, тогда вовсе намертво погаснет, тут глаз нужен.

Глаз у Мироныча был. К обеду он выжарил и просеял через частое сито полпуда, и порошок вышел лёгкий, тёплый, шелестящий, как сухой снег. Щепоть его, разведённая в плошке, согрелась у меня под пальцами и за считанные минуты стала камнем.

Тепло это, кстати, я себе отметил особо. Больного надо предупреждать, что повязка, застывая, погреет руку, иначе он решит, что его жгут нарочно.

Дальше мы с Шамшевым работали до темноты, и работа эта была из тех, ради которых я в этот век, кажется, и попал.

Подкладка. Гипс на голую кожу класть нельзя, по костяным выступам он натрёт до раны, это я помнил твёрдо. Стало быть, под повязку идёт мягкий холст в два оборота, а на косточки у запястья и на локоть кладётся корпия.

Пальцы. Их я оставляю наружу, все пять, до половины. По ним и станем глядеть, не туга ли повязка. Тёплые и розовые, всё ладно. Побелели, посинели, распухли — повязку резать немедля, хоть среди ночи.

Свежий перелом. Глухую повязку сразу не наложу — отёк в первые дни ещё гуляет. Сперва кладётся жёлоб, застывшая половина трубы, прибинтованная сверху обычным бинтом. А как отёк сойдёт, тогда уже глухая, круговая, до самого срастания.

И последнее: снятие. Тут Шамшев отыгрался за дощечки. Я заложил вдоль будущего распила тесьму, чтобы после пилить по ней и не задевать кожи. Мастер же к вечеру выковал и нож. Короткий, горбатый, с тупым клювом на конце, который идёт под повязкой по тесьме и не колет руку.

— Нож для камня, — объявил он, пробуя клюв пальцем. — Дожил Шамшев. Инструмент против собственных дощечек кую.

Пробовали на мне. Я велел забинтовать мою левую руку от кисти до локтя, жёлобом, по всем правилам, и полчаса сидел, слушая, как повязка теплеет и твердеет. Потом Шамшев резал её своим клювом по тесьме, сопя и приговаривая, и когда жёлоб раскрылся, мы оба заглянули внутрь.

На белом камне, гладком изнутри, отпечаталась моя рука. Каждая жилка, всякая складка кожи. Повязка лежала по телу так, как никакая дощечка не ляжет никогда.

— Ишь ты… — Шамшев повертел половинки, приложил друг к другу, опять развёл. — Как влитая. — Он поглядел на меня поверх жёлоба. — Ну, Михайло Алексеевич, сознаюсь. Сапог. А дощечки мои, выходит, лапоть и есть.

На третий день, как отёк спал, мы уложили руку Ермолая в глухую повязку. Плотник глядел на белый камень, из которого торчали его собственные розовые пальцы, шевелил ими и улыбался, как мальчишка, которому показали фокус.

— Каменная, — сказал он с уважением. — Не соврали, барин.

— Носить шесть недель, — ответил я. — Пальцами шевелить всякий час, руку держать на перевязи. Побелеют пальцы или посинеют, бегом ко мне, хоть ночью. Понял?

— Понял. А почесаться как же?

— А никак. Терпи. Зато рука срастётся прямая, и топор твой при тебе останется.

Вечером я записал весь порядок в тетрадь, от прожарки порошка до тесьмы под распил, и, закрывая её, подумал о Ртищеве.

Для его ноги я опоздал на год. А для тысяч других ног и рук, выходит, поспел на полвека раньше срока. Такой размен я согласен делать всю оставшуюся жизнь.

Вечер у её превосходительства Хвостовой случился в конце той же недели, и отвертеться от него у меня не было никакой возможности.

Генеральша, которую я ранее избавил от свинцовых белил и связанных с ними страданий, сделалась с тех пор лучшей молвой моего заведения и разносила историю своего исцеления по гостиным с усердием, какого не купишь ни за какие деньги. Отказать ей в визите значило обидеть человека, который стоил мне дороже газеты.