Второй шанс для Лекаря. Том 5 (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 38

— Знаком… — Барон хмыкнул в усы. — Скажет тоже. Знаком.

И он рассказал.

Под Очаковом, в ту самую страшную зиму, о которой барон при мне вспоминать не любил и потому вспоминал постоянно, полк его стоял в степи, а степь стояла в буране. Провиант возили от магазинов, и в один из таких привозов буран закрыл всё на трое суток. Обозы стали. Полки сидели на сухарной трухе, люди мёрзли и цинжали, и по всему выходило, что до подвоза дотянут не все.

— А этот тучный, одышливый, — барон опять поднял мундштук, — тогда, положим, тучным ещё не был. Этот чиновничишка провиантский собрал обоз в самый буран, когда старшие его начальники сидели по землянкам и писали друг другу рапорты о невозможности. Собрал, повёл сам и довёз. Дорогу потерял дважды. Двух волов положил. Себе пальцы на ноге отморозил, до сих пор, говорит, к погоде ноют. А хлеб довёз. И вышло так, что довёз он его ровно к нам.

Барон помолчал, глядя в тёмное окно.

— Хорошая история, — улыбнулся я. — А мне об этом человеке, признаться, не было ничего подобного известно.

— Я в ту зиму, Михайло, был молод и глуп, и здоровье у меня было такое, что я его не считал. А цинга, она ведь не разбирает, кто молод. Меня она уже качала. Дёсны кровили, зубы ходуном. Ещё неделя на трухе, и лежать бы мне в очаковской степи, а Сергею с Настасьей, Митей и Николенькой на свете не бывать вовсе. Так что ты уж мне поверь. Я знаю, что говорю, когда говорю, что Аверьян Коробов спас мне жизнь.

— И он приехал к вам третьего дня, — сказал я, начиная понимать.

— Приехал. — Барон усмехнулся. — Толстый, старый, важный. Сел вот в это самое кресло, отдышался и говорит. Слыхал я, Пётр Кузьмич, что лекарь Салтыков при твоём доме состоит. Так вот, приехал я тебе сказать, что этот твой лекарь мне жизнь спас. Я, говорит, уже с попом о душе беседовал и место на кладбище сговорил. Спал сидя, ноги еле переставлял, лекаря кровь пускали, и после всякого пускания делалось хуже. А этот послушал меня своей трубкой, дал капель горьких и соль отобрал. И я, говорит, нынче сплю лёжа. Первый раз за два года, Пётр Кузьмич. По лестнице к тебе поднялся сам, без остановки. Гляди!

Барон изобразил, как Коробов, пыхтя, победно топает ногой, и я невольно рассмеялся.

А потом перестал смеяться, потому что понял, что будет дальше. Барон глядел на меня и не улыбался.

— Вот и выходит, Михайло, — проговорил он медленно, — что человек, который спас меня, нынче ходит живой оттого, что я тебя когда-то к себе прибрал. Круг замкнулся. И я тебе скажу, что я по этому поводу думаю, а ты слушай и не перебивай, потому что второй раз я такого не скажу.

— Слушаю, Пётр Кузьмич, — кивнул я. — Перебивать — в мои привычки не входит.

— Я ведь в твоё дело деньги вкладывал как в откуп или в подряд, — сказал барон. — Прибыли ждал. А на лекарскую твою науку глядел, прости уж старика, как на чудачество, за которое отчего-то платят. Умный человек, думал я, а возится с нищими и с грязными тряпками. Потом ты Сергею, считай, жизнь сохранил. Потом меня самого с того света выволок, я это помню, хоть и был тогда не жилец. А нынче приходит ко мне Аверьян, которого ты даже не запомнил, и топает ногой. Не запомнил ведь?

— Не запомнил, — признал я честно. — Случай был простой.

— Простой! — Барон поднял палец. — Вот. Вот оно самое, Михайло! Для тебя простой. А для него это две жизни, старая и новая. И таких у тебя за весну десятки, ты сам сказал. А будут сотни. — Он подался вперёд, и голос его сел до хрипа. — Я, Михайло, окончательно убедился. То, что ты делаешь, может переменить всю империю. А может, и весь мир. Я старик, я до этого не доживу. А ты доживёшь. И ты уж постарайся.

В комнате стало тихо. Наверху давно улеглись, свеча на столе доедала фитиль.

Я ответил единственной правдой, которая годилась вслух.

— Постараюсь, Пётр Кузьмич.

А про себя подумал то, чего сказать не мог никому и никогда.

Старик даже не догадывался, насколько он прав. Он говорил о лекарской славе, о больницах и об учёных обществах. А я знал, что именно так это и делается. Не громом с неба. Каплями наперстянки и столбцами чисел. Одним спасённым провиантским чиновником за другим, покуда их не станет столько, что история свернёт с колеи.

Барон отдал мне трубку сам, не дожидаясь напоминания, и пошёл спать, держась за перила, а я остался стоять у окна.

Империю, значит.

Что ж. Начнём с того, что не будем откладывать на завтра.

Следующим днём я невольно задумался о своём графике. За последние недели он закрутился в одно колесо, и оно крутилось так.

Утро я начинал в Мариинской. Обход обеих палат, чистой и гнойной, перевязки, которые никому не передашь, и надзор за прочими отделениями, который лёг на меня вместе с новой должностью. Никитин держал палаты и людей, Штосс держал числа, и к полудню больница дальше стояла своим ходом до следующего утра.

После полудня, через день, я ехал за Рогатку. Лекарский двор числился теперь особым отделением той же Мариинской, и там у каждого было своё место. Мироныч у котлов, Лемке у весов, Ртищев у ворот, Шамшев в мастерской, Порфирий Саввич при бумагах. А время от времени там же появлялись Штосс и Никитин.

Моё дело было являться туда, где сами не справятся. А вечером меня ждал дом на Литейной и барон, которому я слушал сердце так же обязательно, как другие читают вечернюю молитву.

Но сегодня за Рогаткой не справились без меня.

Я услышал крик со стороны стройки, короткий, мужской, и следом та особая тишина, по которой лекарь сразу узнает беду.

Каменные стены нового строения поднялись уже в человеческий рост, и вдоль них стояли леса. С которых и сорвался Ермолай, молодой плотник из артели Мироныча, весёлый малый, которого я до того дня знал только по свисту, долетавшему со стройки. Доска под ним подломилась, лететь было невысоко, и упал он удачно для головы и дурно для руки, оттого что выставил её под себя.

Когда я подошёл, он сидел на земле, белый до серости, и держал правую руку левой.

— Не тронь, барин… — выдохнул он. — Худо.

— Затем и пришёл, что худо. Гляди на меня, Ермолай, и дыши ртом.

Глядеть тут было почти нечего, всё рассказали мне пальцы. Предплечье — обе кости посередине, со смещением. Кожа цела, и это было главной удачей дня. Открытый перелом в этом веке означает выбор между ножом и гробом. Пальцы тёплые, розовые, шевелятся. Жила на запястье бьётся ровно.

— Кости у тебя сломаны, обе, — сказал я ему. — Сейчас будет больно, недолго, я их поставлю на место. А после заживёт. Врать не стану, боль будет злая. Кричи, тут все свои.

Ставили втроём. Мироныч держал его поперёк груди, подмастерье тянул за кисть по моему счёту, а я вёл отломки пальцами, покуда рука не легла в свою длину. Ермолай не кричал, только мычал сквозь зубы и после сказал слабым голосом, что у коновала на селе было больнее.

Дальше пошло привычное. Лубки Шамшева, ладные, гнутые по руке, подложка, бинт. Я прибинтовывал дощечки и делал это так, как делал уже десятки раз.

И вот тут-то оно и случилось.

Рука под моими пальцами уже наливалась отёком. К вечеру она станет толще на треть. Через неделю отёк сойдёт, и повязка, которую я сейчас кладу так тщательно, повиснет на руке, как хомут на жерди. Лубок сползёт. Отломки, которые я только что свёл, потянет тягой мышц, и они уйдут. И срастётся у Ермолая кривая рука, которой не удержать ни топора, ни рубанка.

Мимо стройки, припадая на правую ногу, прошёл Ртищев с ведомостью в руке.

Я поглядел ему вслед, на этот перекат с носка, с которым он будет ходить до смерти. Кость, сросшаяся криво, оттого что держать её оказалось нечем.

И у меня в голове щёлкнуло.

Гипс. Мне нужен гипс.

Не дощечки, прибинтованные к живому, а повязка, которая застынет камнем ровно по руке. Которая не сползёт, не ослабнет и не даст отломкам уйти. В моём веке её накладывали в любом травмпункте за четверть часа, и делалось это из материала настолько простого, что я едва не рассмеялся вслух.