Служба продолжается (СИ) - "Вильгельм" - Страница 42

— Вы толкали колесо маной? — спросила она.

— Толкал ногами и дуростью.

— В момент усилия что чувствовали?

— Жар по спине. Секунду.

— Именно так начинается внутренний отклик. Тело запомнило угрозу и дало больше, чем мышцы могли дать сами.

— Колесо было тугое.

— Не шутите.

— Я не знаю, что ещё делать.

Бельская сняла очки и устало потёрла переносицу.

— Можно было погибнуть.

— Там были трое.

— Всегда будут трое, Андрей Сергеевич. Или один. Или двадцать. Если каждый раз расходовать себя без понимания, однажды вы не дойдёте до того, кого можно было спасти.

Он отвернулся к окну.

На дорожке под лазаретом прошёл Гуров с забинтованными руками. Рядом Мохов нёс его куртку и что-то говорил. Молодой техник плакал — от боли, страха или стыда.

— Его отдадут под суд? — спросил Андрей.

— Будет техническое расследование. Крестов уже написал, что схема допускает опасную обратную связь.

— Значит, не зря сходил.

— Вы невыносимы.

— Мне говорили.

Вечером Крестов прислал через Ростовцева чертёж нового дистанционного привода. В углу стояла пометка: «По замечанию А. С. Плеханова». Андрей зачеркнул свою фамилию и написал: «По результатам аварии 29 сентября и предложению котельной команды».

— Зачем? — спросил мичман.

— Потому что Кулешов ломал решётку, Мохов знал схему, Гуров держал контур, машинист держал воду. Один человек только громче командовал.

— Но порядок дали вы.

— Порядок без людей — бумага.

Ростовцев долго смотрел на исправление. Затем кивнул и унёс чертёж.

Через час пришёл сам Крестов. Принёс разобранный регулятор в деревянном ящике и поставил его на подоконник, не спросив разрешения Бельской. Корпус треснул у резьбы, внутри почернела тонкая сигнальная пластина.

— Нашёл, — сказал инженер. — Пластина должна была размыкать подачу при превышении давления. Её установили обратной стороной после последнего ремонта. При нормальном режиме разницы нет. Когда Гуров добавил поток, сигнал не ушёл на отсечение, а вернулся в усилитель.

— Кто ставил?

— Двое мастеров. Один уже полгода служит в Кронштадте, второй умер от воспаления лёгких. Приёмку подписал я.

Он сказал последнее без попытки смягчить.

— На схеме сторона отмечена?

— Точкой. После копоти её не видно.

— Сделайте деталь, которую нельзя поставить наоборот.

— Корпус придётся переделать.

— Зато следующий Гуров не будет отвечать за чужую точку под копотью.

Крестов взял карандаш и прямо на крышке ящика набросал асимметричный паз.

— Если сместить два штифта, обратной стороной не войдёт.

— Проверять всё равно надо.

— Разумеется.

— И журнал нагрузки техника. Не только приказ «не форсировать», а сколько часов он держал контуры за неделю.

— Это уже медицинская часть.

— Это эксплуатация человека. Вы для котла записываете давление и часы. Практик чем хуже?

Инженер задумался.

— Маги не любят, когда их считают частью машины.

— Машинист тоже не любит. Но сменный журнал ведёт.

Крестов сел на стул и несколько минут молча дорисовывал паз. Потом спросил:

— В вашем флоте аварии разбирают без назначения виноватого?

— Назначают. Иногда ещё и причину находят.

— А если виноват проектировщик?

— Значит, проектировщик. Только нормальная комиссия спрашивает не «кто последний трогал», а почему одна ошибка смогла пройти все защиты.

— Красиво говорите.

— Потому что не я буду писать акт.

Крестов усмехнулся.

— Акт уже пишу. Гуров нарушил инструкцию, но его действие не должно было привести к разгону. Мохов не остановил работу после первого провала давления, зато правильно вывел людей. Я подписал приёмку регулятора. Всё войдёт.

— Тогда вы хороший инженер.

— Это комиссия решит.

— Комиссия решит, виноваты ли. Инженер — тот, кто после поломки меняет не только фамилию в приказе.

Крестов закрыл ящик.

— Когда позволят, покажете разборку вашего автомата. Не для копирования. Хочу увидеть, какие ошибки там невозможно сделать при сборке.

— Невозможных нет. Есть затруднённые.

— Тем интереснее.

Он ушёл, оставив на тумбе второй вариант чертежа. В углу теперь стояло четыре фамилии: Мохов, Гуров, Кулешов и Плеханов. Андрей не стал зачёркивать свою.

К отбою в лазарет пришёл боцманмат Мохов. Принёс маленький металлический осколок от лопнувшего корпуса регулятора.

— На память, — сказал он. — У нас после аварии виноватым кусок дают, чтоб не забывал.

— Я не в вашей команде.

— Сегодня были.

Андрей взял осколок. Металл был тяжёлым, край оплавлен голубоватым.

После ухода Мохова он положил кусок на тумбу рядом с памяткой о магии. Две технологии, два предупреждения. Одна могла разорвать трубу. Другая — человека.

Матросы базы впервые увидели в нём не аномалию.

Сам Андрей впервые увидел, что в чужом мире работа всё равно умеет находить его без приказа.

До сна он ещё раз восстановил последовательность аварии по памяти: падение давления, неверный форсаж, заклинивший клапан, задержка отключения. Не ради комиссии — та получит свои схемы. Он искал момент, когда можно было сделать лучше. Нужно было сразу послать второго человека к внешнему приводу, проверить паровую струю прежде, чем ползти, взять защитную маску. Три ошибки, одна удача.

На старой службе после такого он собрал бы людей и провёл разбор без крика. Здесь собирать было некого: люди не его, должности нет, участие вообще запрещалось.

И всё же утром Мохов наверняка проверит люк. Крестов переставит штифты. Ростовцев запишет порядок выхода. Работа продолжится без его имени.

Наверное, именно так она и должна продолжаться.

За окном ударили склянки. Андрей машинально отметил время и только потом вспомнил, что его часы показывают другую систему вахт. Два века спорили на одном запястье. Он погасил экран, сохраняя батарею, и положил руку рядом с осколком регулятора. Металл уже остыл, но пальцам всё ещё мерещилось тепло аварийного колеса.

Это ощущение он запомнил: именно так тело впервые помогло раньше, чем разум успел запретить.

Глава 9. "Старшины двух веков"

Военно-морская база «Святой Михаил», 2 октября 1890 года

Фома Савельевич Карпов пришёл в палату в начале седьмого утра, поставил на тумбу две жестяные кружки и сказал часовому:

— Если господин коллежский советник спросит, я здесь по распоряжению капитана Гребнева.

— А распоряжение где? — спросил часовой.

— У капитана Гребнева.

— Письменное?

— Когда будет письменное, тогда и покажу.

Часовой был матросом 2-й статьи, молодым и потому ещё верившим, что любой спор решается точным вопросом. Он открыл рот. Карпов посмотрел на него поверх кружек.

— Пост не оставляй, внутрь не входи, разговор не подслушивай. Если задержанный попробует бежать — подними тревогу. Если я попробую бежать — сначала позови лекаря.

Матрос закрыл рот.

Карпов вошёл и прикрыл дверь.

Андрей сидел у окна уже одетый. После котельной Бельская вернула его в палату ещё на двое суток, но лежать он перестал в первый же вечер. К утру обычно успевал сделать разрешённую разминку, вымыться из таза и прочитать газету Ракитина.

Гость был широкоплечим, почти квадратным. Седина шла от висков в густую русую бороду. На тёмной фланелевой рубахе и форменной куртке не было офицерских погон; знаки на рукавах и нашивки обозначали высший нижний чин палубной службы.

— Боцман Фома Савельевич Карпов, — представился он. — Командую всем, что не успело убежать от палубной команды. Вас как звать, знаю. Чин ваш не знаю, потому называть буду Андрей Сергеевич.

— Устраивает.

— Меня — Фома Савельевич. «Господин боцман» оставим строю и молодым офицерам, когда они хотят сделать вид, будто сердятся.

Он подал кружку. Чай был чёрным, крепким, горячим. В нём плавал тонкий ломтик лимона.