Тень (СИ) - Ленкор Мо - Страница 5

Я закрываю вторую нору. Поиски третьей затягиваются, зато, после того, как я её нахожу, уже не сомневаюсь, что других нор здесь нет. Её я оставляю открытой. Карабкаюсь по стволу питы, пару раз приклеиваясь пальцами к нему в местах, где сок выделялся особенно обильно и ещё не до конца затвердел. Устраиваюсь на самой надёжной ветке. Она немного прогибается под моим весом, и на землю с грохотом валится белёсый плод.

Сожри тебя зметер!

К счастью, из норы никто не выскакивает, и я смахиваю выступивший на лбу пот. Заряжаю арбалет и замираю, прислушиваясь.

А что, если пекуно́в внутри нет или асуп уже давно вернулся в лагерь?

Минут через десять, когда сок питы стал настолько тёмным, что полностью слился с поверхностью ствола и, похоже, закаменел, а я уже попрощался с мыслями о жареном сочном мясе, раздаётся шорох снизу.

Ха! Я тебя слышал, пернатый.

Я пытаюсь пошевелить затёкшей рукой. При долгом ожидании не спасает даже облегчённая конструкция. Активирую автовзвод и снимаю арбалет с предохранителя. Выпущенный из арбалета болт с лёгкостью пробивает даже костяной панцирь зметера, так что, если я хотя бы раз попаду в пекуна, ему не выжить. Осталось попасть.

Как и остальные, перед поездкой в эту глушь я прошёл курс стрельбы из арбалета. Только стрелять по каким-то нарисованным кружкам — это одно, а в реальном мире всё скачет, летает или несётся от тебя прочь, стоит только коснуться приклада. Хотя… лучше уж прочь, чем на тебя. Здесь и охотник может в любой момент стать добычей.

Я трижды щёлкаю языком по нёбу, особо не веря, что асуп услышит меня и появится.

Но через пару ударов сердца у корней грациозно приземляется выпрыгнувший из-за кустов неподалёку огромный ящер. Местные используют их для охоты и сражений. Как и у других мантэ́л, у асупов вокруг шеи и чуть ниже по спине болтаются чешуйчатые кожаные складки, в честь которых назвали укороченные плащи, так популярные сейчас в республиках.

Пока зверь подходит к оставшейся открытой норе, на его спине под чешуей перекатываются мышцы. Он опускает голову, принюхиваясь, шипы на спине приподнимаются, и в один прыжок ящер оказывается у входа в нору.

А потом он шипит, и вокруг его головы поднимается кожаный капюшон. Мощные лапы стремительно разрывают нору. Мауэнииа сказал, что из-за этого пекуны паникуют и в отчаянии бросаются к единственному доступному выходу. Навстречу своей смерти.

Что и происходит. Я слышу снизу пронзительный клёкот, асуп отпрыгивает в сторону, а из норы выпрыгивает пузатая тёмная птица. Она приземляется на длинные кожистые лапы с тремя когтистыми пальцами, отталкивается и подпрыгивает шага на три вверх.

Кровь долбит в ушах. От волнения не сразу удаётся прицелиться. Выпускаю первый болт, но он лишь задевает распушённый хвост. Безумное пернатое создание взвизгивает, судорожно машет короткими крыльями и скачет с запредельной скоростью, создавая вокруг себя шум и суету.

Ах ты прыгучая истеричка, стой!

Я целюсь выше, но болт пролетает прямо над её нервно двигающимся хохолком, который отлично просматривается в прицел. Ещё раз. Спуск. Выстрел. Отдача. Опять мимо.

Не успевает клекочущая встрёпанная птица в очередной раз оттолкнуться от земли и скрыться из виду, как лезвие мачете сносит ей башку. Длинный язык выпадает из вытянутого, с белой полосой на внутреннем крае клюва. Из-за этой полосы порой кажется, что у пекуна напомажены губы.

Я сползаю с ветки и плетусь к Мауэнииа.

— Атфхыатитеуэена! — шипит на меня этот гигант с зелёной чешуйчатой кожей, правда, сейчас она кажется серой. Я едва достаю ему до плеча, хотя в республиках мой рост считается высоким.

— Да ладно тебе, Мауэнииа, ну не прям отвратительно! Я же почти попал.

— Ахатник хутшихи, — не соглашается Мауэнииа. У матанов помимо своеобразного произношения ещё и иной порядок слов.

— Эй, ну чего худший-то? Можно подумать, у тебя сразу начало получаться… — Его светящиеся жёлтым глаза смотрят на меня так, что я понимаю: он родился с мачете в руке и крошил пекунов с тех пор, как научился ходить.

Он протирает мачете и убирает его в ножны, закреплённые на набедренной повязке. Щёлкает пальцами, и асуп тут же подходит к нему. Я складываю тушку пекуна в герметичный пакет и бросаю в рюкзак. Запах крови может привлечь хищников.

Я пытаюсь вытащить болт, застрявший в одном из стволов, пока Мауэнииа меня отчитывает.

— Пхыапуссиуэ несскауэека нахы, — начинает перечислять он.

— Да не было там других нор!

Мауэнииа злобно шевелит нижними ушами, словно я пропустил по меньшей мере сотню нор. Нижние уши матанов подвижнее и крупнее верхних, но такие же заострённые и в спокойном состоянии торчащие наверх, словно продолжают линию скул. Если Мауэнииа злится, они сразу приходят в движение.

— Шумеуэ, — продолжает он. Тут даже спорить глупо, сам знаю, что шумел. — Фиэссишифауэ на фетке, путта усснууэ.

— Ничего я не высиживал и не уснул, я пытался услышать, есть ли кто в норе!

— Асуп тепе ссачем?

Я подозрительно кошусь на развалившегося неподалеку ящера. Не дождавшись ответа, Мауэнииа продолжает меня отчитывать:

— Тхыиэкхауэссиа.

— Сам ты дрыгался! Это был танец найденной норы, вам, варварам, не понять.

Мауэнииа презрительно шипит, мол, кто из нас ещё варвар. Выдвигаемся к лагерю. Эта зелёная гора мышц весит раза в два больше меня, а двигается так же бесшумно, как и асуп. Ящер не отходит от Мауэнииа дальше, чем на пару шагов, лишь периодически останавливается и принюхивается.

— Ты лучше скажи, что сделать, чтоб пекуна подстрелить? Скачет ведь как ужаленный. Лучше б летал, попасть и то проще.

— Тумахи на тфа шакха фпехыет иуэи фиэпхыасси сстхыеуэиауэку ссфаиу. — Мауэнииа этой тенью красноречив настолько, что до меня не сразу доходит смысл такого длинного предложения. Кажется, это было что-то вроде: «Думай на два шага вперёд или выброси свою стрелялку».

— Легко сказать «думай».

— Не хачеше тумате — хыупи. — Он касается пальцами мачете.

— Когда эта зверюга дышит в спину, до сих пор не по себе, — я кошусь на асупа, — хочется не рубить, а удирать вслед за пекуном. Да побыстрее.

Асуп высокомерно шипит, будто всё понимает.

Вертикальный зрачок в глазах Мауэнииа, как обычно во время тени, стал шире. Глаза матанов вообще больше напоминают глаза асупов — правда, без третьего века, — чем глаза людей.

— Мауэнииа, а вы различаете цвета?

Он смотрит на меня, как на ребёнка, который задал глупый вопрос.

— Канечна хыассуэичаем.

— О, а какого цвета эти цветы? — я тыкаю пальцем в сторону светящейся справа пыльцы. Она светится так слабо, что цвет лепестков для меня остаётся загадкой, я вижу лишь их чёткий контур.

— Аткута ш мне сснате.

— В смысле откуда знать, ты же говоришь, что различаете!

— Ссехичасс темна. — Он смахивает мачете какую-то змею, что сидела на ветке прямо передо мной. Та шипит и быстро скрывается в кустах.

— Фух, не заметил. А что темно, я и без тебя вижу, я думал, вы и во время тени цвета различаете…

Он сначала молчит, но через десяток шагов спрашивает:

— А у уэиутехи фа фхыемиа ахат пачему кхуэасса сстхыанниэе?

— Почему у нас глаза странные во время охоты? Странные — ты ещё мягко сказал… Я, когда в первый раз увидел, чуть не обделался. Это в лабораториях «Виттала», не, это я не объясню. В общем, дома у нас, далеко, — машу рукой в ту сторону, где, предположительно, находятся республики, — учёные… то есть умные мужики, изобрели такую штуковину, которую тебе вкалывают, а потом в темноте лучше видишь. Цветов тоже не видно, ну, если, конечно, фонариком не посветить, ну или как у тебя сейчас: глаза сами светятся и цвет видно. Но в целом глупо жаловаться. Правда, нас не предупреждали, что зрачок может растекаться по глазу настолько, что потом кажется, что глаза чёрные. А ещё, если смотришь долго на что-то белое или жёлтое, голова болеть начинает.