ZONA. Дилогия (СИ) - Жарковский Сергей Владимирович - Страница 76

Поразительно, но капитан понял метания. Как прочитал. И объяснил:

– Прошу вас, Аркадий Натанович. Можете воспользоваться моим туалетом.

Вот это да. Капитан с личным туалетом! Горбачёв не у капитана ли этого на докладе был? И кто кому там докладывал? А вообще‑то похоже, что Горбачёв именно от него вышел. Вообще парень серьёзный, сразу видно. Этот бить по почкам не будет, это – интеллектуал. И не Штирлиц, не Мориарти. Что‑то новое. И сам бить не будет, и другим не даст. Просто застрелит. Здесь вообще по почкам не бьют, потому что бесполезная трата времени. Здесь – конечная.

Больше не рассусоливая, Стругацкий проследовал. За дверью собственно кабинета не было, там была прихожая. Дверь прямо (опять стальная), простая картонная дверь налево – санузел. (Как же дом чудно построен, ведь полное ощущение, что мы сейчас вышли за стену...) Вешалка‑пальма, капитанская приличная шинель на ней, шарф, на полочке – шапка. Хороший паркет. Корзина для мусора. Пустая. Чисто.

– Я вас не жду, товарищ Стругацкий, вы потом сразу проходите, дверь будет открыта, – сказал капитан. – Раздеться можете здесь, вот вешалка. Да позвольте вам помочь.

Стругацкий нахлобучил на вешалку свою шапку, пересовал из карманов куртки в карманы пиджака сигареты, портмоне и остальное, скинул куртку на руки капитану и бегом, в шарфе, скрылся в туалете, там сразу же уронил трость и заперся. Капитан аккуратно повесил куртку любимого писателя, проверил замок на входной, отпер кабинет, включил фиксатор нижнего замка, чтобы язычок не дал двери захлопнуться, прошёл внутрь и сел за свой стол, переживая момент. Первое впечатление от старшего брата, видимо, было общим для всех: впечатление огромности, в том числе физической. В документах этого не было, но росту писатель был едва ли не за два метра. Мало ли высоких людей? Нет, подумал капитан, тут дело в другом. Он как натопленная печка‑голландка. Большой и жаркий. Но и с трещиной какой‑то. Слишком тонкие ноги? Или болен не по возрасту? Надо было запросить всю его медицину. И надо будет. Капитан представил, чего стоил пожилому писателю путь от первого подъезда. Тут и добрый молодец запалится. А в предбаннике, там ведь даже стула нет. Собственно, весь последний час визита Горбачёва («Дохлых сусликов я вам ещё могу спустить! Но человек без головы! Что же это такое, товарищ Житкур?! Как же это так?! И с товарищем Язовым очень неудобно ведь вы... Что вы там ему наподсовывали, я не понимаю? Третий день человек то ли с давлением дома лежит, то ли пьёт без просыху! А у него парад!») капитан только об этом и думал: в предбаннике у шлюза нет ни единого стула, хоть кол им на голове теши, поставлю – утаскивают, а старик, написавший на бумаге половину всего о половине всего, только что хорошо пробежался по этажам, и сколько ему там стоять, пока Горбачёв обо всём расспросит – неизвестно. Но генсек есть генсек, его не выгонишь: ваше, мол, время вышло, товарищ Горбачёв, у меня другой посетитель. Вообще‑то капитан знал за собой, что выгнать‑то ему не слабо, но вот результат... И Андрей Витальевич сказал: «Горбачёва – береги!»

Обидно, что на идиотов в отделе пропусков, перепутавших подъезды, даже телегу смысла нет катить. Просто не поймут, о чём речь идёт.

Ладно, все живы, и живы будут.

Дверь кабинета распахнулась. Капитан тотчас встал. Стругацкий, щурясь под очками, оглядывался с порога, растирая мытые руки и покачивая влажным чубом. Шарф он снял, был в костюме, брюки были коротковаты, под пиджаком был пуловер поверх жёлтой рубашки. Из нагрудного кармана пиджака торчал колпачок авторучки.

– Прошу вас, проходите, присаживайтесь, товарищ Стругацкий.

– Так, – сказал Стругацкий, выдвинув челюсть.

Кабинет у капитана был поразительный, подстать сортиру с ванной и заграничной стиральной машиной. Большой кабинет, метров под тридцать, во‑первых. Во‑вторых, не было окон, ни единой щёлочки к свету божию. Во‑третьих, интерьер. В углу налево находился натюрморт из громадного, метров полутора в поперечнике, глобуса Луны и – вокруг глобуса набора каких‑то штативов, наподобие фотографических, нескольких погашенных ламп на ножках и уж определённо фотографического белого зонтика, и на телевидении такие же Стругацкий видал. Стены не соответствовали очень хорошему паркету, простой блёкло‑зелёной краской крашенные до середины, как в подъездах, и краска была старая, неровная, с облуплинами. Рейка, однако присутствовала и тут: примерно погонных метра три стены слева почти до потолка были этой рейкой покрыты, но не для украшения, а в качестве доски для ростовой аппликации, здоровенного коллажа из неких фотографий и картин. (На фоне этой аппликации стоял чайный столик, обрамлённый двумя стульями.) Стругацкий пригляделся.

Фотографии и картины, составляющие коллаж‑аппликацию, изображали спирали, во всех известных их, спиралей, природных и рукотворных формах. Галактики, моллюски, живые и ископаемые, винты, шурупы, огромный цветной плакат с блестящим ножом от мясорубки, взрывные схемы буровых установок, машинные реконструкции спиралей ДНК, квадратные цветные фото антициклонов и циклонов «вид с орбиты», пружинки, пружины и пружинища, – под сотню картинок и фотографий на кнопках и клею, и тут Стругацкий понял, что где‑то про подобную выставку читал, а ещё точнее, писал её, выдумывая и вспоминая виды спиралей, и, сообразив это, он впервые почувствовал интерес к ситуации, почти молодой интерес, с молодой злостью пополам. Досада и раздражение резко усилили интерес. Что это за выставка такая из моего сценария? Специально устроили? Но некоторые фотографии очень старые, уголки загнулись... а когда там сценарий вышел? Прошлой весной? Как его, пса, этот журнал... Но и с какой стати, собственно? Что тут происходит?

Л‑ладно, разберёмся, сказал он. А капитан молодец, стоит, молчит, ждёт, пока я насмотрюсь, так сказать. Освещение, прямо скажем, у капитана не очень, но сама по себе люстра‑вентилятор очень хороша должна быть летом, хоть и всего один плафон горит. Стой. Да стой же! Книги!

Стругацкий увидел книги. Кабинет был завален книгами! Их было так много, что сразу и не сообразишь. Стол капитана, чайный столик под стенной аппликацией, стулья у столика, и вся стена по правую руку от пола до середины стены –покрывали стопки разноцветных книг. И это была сплошь фантастика, и ни одной, так сказать, книжки советской глазом не определялось. Иностранщина. Новенькие нечитанные покеты, в пачках и разрозненно, и новенькие нечитанные хардковеры в запаянных целлофановых упаковках, и небитые лакированные с тиснением золотом футляры для особенных изданий. Комплекты собраний сочинений. Серии.  Альбомы. С грудями и бластерами. Тысячи две книжек разом, ей‑богу. Подобное зрелище Стругацкий видел прошедшим летом, но то‑то была Англия, специальная выставка‑продажа, в огромном павильоне, а оглушающее впечатление смазывалось предшествующим ожиданием неизбежного книжного пиршества... Но здесь... после всех этих лестниц... ментов с прапорами... под унылейшими сводами средоточия...

– Присаживайтесь, Аркадий Натанович, – повторил капитан. А ведь он молод, этот капитан, лет от силы двадцати шести на вид. А седой. Седой парень. Надо было Гага сделать седым. Перед столом – обычным канцелярским столом, дешёвым, правда, очень большим – стояло кресло, из тех, что ставят в фойе кинотеатров и залах ожидания побогаче, красное, квадратное, две твёрдые подушки из кожзаменителя под зад и под спину на массивных никелированных трубках конструкции. Удобно – не удобно, но – надёжно. Ладно. Мало ли от чего люди седеют.

Стругацкий прошёл и, кряхтя, уселся. Кресло стояло чуть боком к хозяину кабинета. Когда тот тоже сел со своей стороны стола, оказалось, что глаза хозяина и посетителя точно на одном уровне. Так. Стругацкий расправил усы, пригладил волосы. Ну‑с, вот мы и тут. Посмотрим, что тебе от меня надобно, острый седой парень. К чему мне товарищ Великий Могучий Утёс призвал прислушаться. Стар я уже одними‑то книжками заграничными очаровываться.

– Палку я забыл у вас в ванной, – выпалил он неожиданно для себя. – Буду уходить – забуду, как пить дать.