Падение Левиафана. Часть 3 (СИ) - Старый Денис - Страница 46

— И что, помещики не связывают то, что отпускаем солдат на свои хлеба с тем, что придется набирать новых? — спросил я.

— Было такое, ваше величество. Но частью вопросы с рекрутскими наборами стали закрывать и вольными. Теперь есть такое, что нищенствующие мещане отправляют своих сыновей без указки, приводя отпрысков на рекрутские участки. За это, согласно реформе, вольному положены небольшие деньги, но все же… Ну и надежда на то, что их сын выслужится и будет жить хорошо — это тоже влияет. Так что большого увеличения рекрутских наборов не предвидится.

— Это хорошо… и то, что ты докладываешь, и то, что хорошо в теме разбираешься, — отметил я.

Антон Мануилович сделал микроскопическую паузу и бросил быстрый, колючий взгляд в сторону Ласси. Девиер слегка замялся. Было очевидно, что сейчас он собирается произнести нечто крайне неприятное для ушей присутствующих, и в первую очередь — для министра военных дел.

— Однако… это породило мздоимство, — мягко, но безжалостно припечатал Девиер. — В некоторых полках нынче установлена негласная мера выплат. Офицеры берут взятки за то, чтобы внести солдат в очередь на первоочередной выход в запас с получением земельного надела.

Воздух в зале заседаний мгновенно сгустился. Вельможи вжали головы в плечи. Опять все ждали моего взрыва, крика, летящих в стены чернильниц. Но гнева не последовало. Я лишь устало прикрыл глаза. Испортили-таки, сволочи, отличную задумку.

— Гладко было на бумаге, да забыли про овраги… — усмехнулся я. — Разбуди меня через сто лет и я скажу, что происходит в России: воруют и пьют. Так вот! Не бывать такому через сто лет, или служба наша Отечеству не верная.

Я припечатал кулаком по столу.

— Петр Петрович, — ледяным тоном, от которого мороз продирал по коже, обратился я к министру военных дел. — Вам надлежит разобраться с этим немедленно и с предельной жестокостью. Все офицеры, которые будут замечены в подобном скотстве, должны быть публично с позором отлучены от вопроса комплектования списков в запас. Тех, чья вина будет доказана, — лишать чинов и отправлять в штрафные роты. Пощады не давать.

Фельдмаршал Ласси, бледный как полотно, тяжело встал, глубоко поклонился, принимая приказ, и вновь опустился на стул, нервно сжимая эфес шпаги.

— Вместе с тем, государь, есть и обратная сторона медали, — невозмутимо продолжил Девиер, словно не замечая разыгравшейся драмы. — Нынче крестьянские общины отдают в рекруты уже не самых хилых, кривых и тех, кто не способен удержать в руках соху. Наблюдается поразительная картина: выстраивается целая очередь из крепких третьих и четвертых сыновей! Семьи готовы отдавать их в рекруты без малейших вопросов и слез. А это не дохлые клячи какие, что откармливать сперва полгода нужно, что он смог взять в руки фузею, а часто сильные молодые мужи.

Я заинтересованно подался вперед.

— Этому, несомненно, способствуют и те небольшие, но твердые выплаты зерном и деньгами, которые казна теперь выдает каждой семье за потерю работника, — подытожил глава тайного сыска и плавно опустился на свое место.

Я переварил информацию и повернул голову к другому концу стола, где сидел главный казначей.

Сорняков уже освоился со своим положением. Нет сведений, что сильно возгордился и ворует, хотя и жалование у него… Большое, одним словом. А держится в присутствии именитых людей, как свой. Знаю, что у него и учителя есть этикета и иностранных языков. Это молодец. Нужно всю жизнь учиться!

— Петр Иванович, а ты что скажешь? — спросил я, глядя на его задумчивое лицо. — Со стороны выглядит всё так, что мы спускаем колоссальные, просто безумные деньги на эту военную реформу. С одной стороны, казна наша пока, слава Богу, не разорилась. Но с другой… Я ведь и сам вижу, что помимо трат, в этом кроются и огромные, скрытые выгоды для государства. Что скажешь, считай свои цифры!

— Нам удалось всё скрупулезно, математически высчитать, — начал свой доклад Скорняков, разворачивая перед собой исписанные ровными колонками цифр листы. — С одной стороны, как здесь уже было справедливо замечено, становится в разы меньше дезертиров. А значит, перевооружение армии и слаживание полков идет куда большими скоростями. Не забывайте и о прямых убытках: на каждого беглеца ранее была потрачена уйма казенных средств — на амуницию, провиант, коня… А еще и команды были особые, что за ними бегали и искали. Тут же и разбойники, в которые часто уходили дезертиры и убытки торговле, соответственно.

— Это да! — заметил Андрей Иванович Остерман.

Но сказал он это, скорее всего, лишь для того, чтобы дать понять: он тут тоже находится. Вот только если решается вопрос и без канцлера, так он и незаметный для меня.

Однако, судя по всему, эта незаметность имеет несколько иное свойство, нежели относительно Девиера. Тут вопрос стоит о полезности.

Скорняков посмотрел на Остермана, на меня… Я подал знак взмахом руки, чтобы министр экономики продолжал.

— А порой дезертиры, убегая в леса, прихватывали с собой ружья, порох, а то и часть полковой казны! Теперь это воровство и утечка ресурсов сократились до минимумов, которыми можно пренебречь. А значит, мы сохраняем огромные деньги, пусть и не впрямую, а косвенно. К тому же нужно учитывать, что взамен каждого бежавшего дезертира армия требует от страны взять нового рекрута. И этого необученного деревенского парня нужно снова кормить, одевать, муштровать… Тратить на него куда как больше денег и времени, чем на уже обстрелянного, опытного солдата, — продолжал Сорняков сообщать, казалось, что прописные истины.

Вот только они должны были прозвучать.

Я поднял руку, жестом останавливая министра, давая возможность всем присутствующим в зале переварить сказанное и проникнуться этими не самыми очевидными цифрами.

Мне, безусловно, нравилось, как работает Скорняков и его молодая команда счетоводов. Ставка на этого человека была сделана исключительно верно. Как и мое жесткое требование, чтобы в экономике империи и государственном планировании использовалось как можно больше точных математических методов. Изыскивались те скрытые выгоды, которые на первый, обывательский взгляд кажутся абсолютно неочевидными. Нужно считать всё. И все государственные риски оценивать с холодной головой.

— Продолжай! — приказал я, нарушив повисшую тишину.

— Потери казны, точнее, прямые затраты на первый год осуществления этой земельно-военной реформы составят… до семисот тысяч рублей, — выдохнул Скорняков.

По залу заседаний прокатился сдавленный гул. Некоторые вельможи откровенно ахнули, кто-то перекрестился. Цифра действительно казалась просто ошеломляющей, способной пробить брешь в любом, даже самом тугом бюджете. Но я тут же властно потребовал от министра продолжить ту мысль, которую он начал развивать. Суть ее была мне уже известна по предварительным докладам, а вот присутствующим ретроградам — пока нет.

— Однако, — возвысил голос Скорняков, перекрывая шепотки, — расчеты показывают следующее. Уже через год после того, как эти сорок четыре тысячи бывших солдат осядут на местах и начнут обрабатывать землю, которой — слава Господу Богу и нашему императору! — в России прибавилось изрядно и больше не стоит изыскивать, где отрезать хорошие пахоты, они начнут окупать себя. Через пять лет те, кого мы сейчас с такими колоссальными затратами отправляем в запас, начнут приносить существенную, полновесную прибыль для государства в виде налогов и хлеба. При этом сами они останутся крепкими, зажиточными земельными собственниками. Они забудут о голоде и, следовательно, будут обзаводиться большими семьями, существенно давая прирост населения на новых территориях!

— Вот, господа! — перебил я своего министра, обводя Государственный совет тяжелым взглядом. — Сейчас мы поднапряжемся. Пускай даже затянем пояса и залезем в Резервный фонд. Но это тот стратегический проект, который обязательно, неизбежно принесет России великую пользу! И господин Скорняков сейчас об этом не скажет, потому как у него иное ведомство, он мыслит цифрами, налогами и пудами зерна. Но я скажу вам о другом. Эти люди, эти сорок четыре тысячи закаленных ветеранов, наделенных землей, будут нам безмерно благодарны. Они станут опорой нашему Отечеству и моему трону! Они правильно, в духе преданности государю, воспитают своих сыновей и дочерей. И там, на тех новых землях Дикого поля, которые сейчас нам достались большой кровью, они будут любить и защищать Россию так, как, может быть, нигде в иных местах ее не любят. Всем сердцем. Будут готовы в любой миг отдать за свою землю и свою страну жизнь.