Падение Левиафана. Часть 3 (СИ) - Старый Денис - Страница 45

Повисла мертвая, звенящая тишина. Никто не смел поднять на меня глаз, хотя напряжение в зале заседаний Государственного совета возросло до такой степени, что воздух, казалось, заискрился.

Сказать мне в лицо, что кто-то против моего монаршего решения? Это граничило с самоубийством. Любое неповиновение, даже если я сам в глубине души понимаю, что советник прав, должно иметь жесточайшие последствия. Так уж устроена нынешняя беспощадная система управления: не дашь острастку, проявишь малейшую слабину — и у вчерашних беззубых псов вдруг прорезаются волчьи клыки. А мне сейчас дворцовые потрясения и бунты нужны меньше всего.

Однако в этот раз я не стал обрушивать на упрямого министра свой монарший гнев. Я тяжело оперся руками о стол и подался вперед.

— Я тебя, Петр Петрович, прекрасно понимаю. Твоя боль за армию делает тебе честь, — негромко, но так, чтобы слышал каждый в зале, произнес я. — Но есть в политике вещи посильнее, чем просто удержание опытных людей в казармах. Это — твердое царское обещание. Ты же сам мне третьего дня докладывал: солдаты стали отчаяннее идти в штыковую, а дезертирство, этот бич прошлых лет, почти стремится к нулю. Знаешь почему? А потому что в войсках уже знают! И мне нужно, чтобы это знал абсолютно каждый рекрут: сорок четыре тысячи ветеранов не просто вышвырнуты на мороз. Каждый из них получил от императора и Министерства военных дел по двадцать пять десятин отличной пахотной земли! Плуг, корову, свиней, овец… Подъемные деньги!

Я ударил кулаком по дубовой столешнице так, что подпрыгнули чернильницы.

— Да разве ты, старый воин, не понимаешь главного⁈ За такую награду, видя, как я щедро плачу за пролитую кровь, те, кто остался в строю, будут туркам глотки зубами рвать!

Может быть, для искушенных стратегов это действительно звучит излишне пафосно. Или, напротив, по-детски наивно — полагать, что глобальная военная операция или реформа может быть завязана исключительно на психологию простого солдата. Но цифры не лгут.

Когда со всех фронтов и гарнизонов мне докладывают, что русские воины стали биться куда как более яростно, смело, со звериным оскалом вгрызаясь во вражеские порядки… тут не до скепсиса. И, признаться, я не совсем понимал, какая же мотивация была у солдат ранее. Ни наград солдатских не было, ни установленных Уставом поощрений, ни, наконец, уход в отставку, вернее, в запас.

Я слишком хорошо помнил сухие исторические сводки. В прошлом варианте истории дезертиров за один год случалось до десяти тысяч человек, и это в относительно мирное время! А в разгар Северной войны, перед тем же Полтавским сражением, цифры беглецов были и вовсе заоблачными — такими, что сейчас о них не хотелось даже вспоминать, чтобы не портить настроение.

А что теперь? Сейчас в огромной действующей армии дезертиров считают не тысячами и даже не сотнями, а десятками. И то чаще всего это бегство от сурового наказания за какие-то уголовные преступления, а не от страха перед врагом, или от безысходности положения.

Некоторые просто не приживаются в суровом мужском коллективе. Подобные вещи даже в армиях моего родного будущего случались сплошь и рядом. Например, искоренить дедовщину, которая сейчас цветет в полках махровым цветом, оказалось просто физически невозможно. Эту стихию нельзя уничтожить приказами, поэтому мы стараемся надеть на нее узду и направить в более-менее нормальное, контролируемое русло воспитания молодняка.

Знаю, что даже донцы ропщут, что, мол, мало к ним на Дон бегут. Ну да ничего. Пусть занимаются воспроизводством сами. Да и знаю, что некоторые сербские и болгарские семьи, что сбежали от османского ига, у них обретают дом. Еще и немало ушло к казакам бывших рабов из Крыма, видимо боясь, что из загребут в крепостные.

Я этому не противился. Вот только поток людей, спешащих к казакам сильно упал. Это я еще не говорю про яицкое казачество. Туда далеко и вовсе не стремятся бежать. И с заводов демидовских и казенных меньше бежать стали на Яик. А потому что законы принимаем о регулировании труда. Пока слабо влияющие, но начинать с чего-то надо. Как, например, ограничение труда в сложных и опасных условиях, или ограничение труда одиннадцатью часами, а те, кто обучается грамоте, так и вовсе восемью.

И комиссии сейчас создаем «производственные», своего рода зачатки профсоюзов. Даже есть норма, что если соберут пять сотен подписей, то этих просителей и я лично приму.

Самодержавный Царь становится, как бы это не звучало нелепо, самым демократичным человеком в стране.

Тем временем, не спешно, продолжалось совещание.

— Теперь говори ты, Антон Мануилович, — я властным жестом усадил раскрасневшегося Ласси обратно на стул и перевел взгляд на теневого кардинала империи.

Назначить Девиера главой Тайной канцелярии было исключительно правильным решением. В последнее время я крайне редко с ним общаюсь напрямую и столь же редко слышу о нем самом в дворцовых кулуарах. Если бы речь шла о любом другом министре, стоило бы серьезно задуматься: почему так происходит? Может, человек на своем месте просто манкирует своими обязанностями, утонув в лени и казнокрадстве?

Но только не в случае с ведомством политического сыска. Тайная канцелярия разрослась, став куда большим спрутом, чем просто карательный орган для слежки за недовольными внутри страны. И здесь действовало железное правило: чем тише, незаметнее идет работа, тем лучше. Главное, чтобы машина исправно молола зерно.

Именно благодаря тому, что Антон Мануилович умеет работать бесшумно, словно паук, плетущий паутину, в стране нет удушающего ощущения тотального запрета. Несмотря на разветвленную сеть осведомителей, в обществе полностью отсутствует парализующий страх слежки.

Напротив, мы грамотно раскручиваем маховик мощной государственной пропаганды. Учитывая, что мы начинаем плодить лично свободных верноподданных, что по трактирам и площадям гуляют упорные слухи о грядущем серьезном послаблении, а может, даже и об освобождении государственных и монастырских крестьян от крепостного ярма… Да еще и на фоне наших громогласных военных побед! Народ не ропщет, он живет верой в славное будущее.

Тут бы, конечно, не разочаровать. Но некоторые послабления в крепостном праве буду, обязательно. Они уже есть. Вот, в том числе и это, мы обсуждаем. Ведь история о солдатах, уходящих в запас — это про крепостничество, его послабление, в том числе.

Признаться, порой мне кажется, что мы даже перебарщиваем. В обществе царит какая-то пьянящая эйфория. А эйфория опасна — она затуманивает разум, не дает думать и действовать рационально. Если мы уверуем в собственную непогрешимость, то неминуемо начнем совершать катастрофические ошибки. Но главное, что это понимаю я.

Девиер поднялся со своего места. Одетый в темный, неброский камзол, он казался живой тенью среди расшитых золотом мундиров. Тень — так его уже называют.

Он мало в последнее время показывается в обществе. Нет, на основных приемах, которые редки нынче, Антон Мануилович бывает. А вот так, чтобы ходить по разным домам, где продолжают давать приемы и действует правило так называемых «свободных обедов», когда каждый может прийти и поесть, такие места он игнорирует.

Весельчак ранее, человек сильно изменился. Но главное, что это назначение для меня кажется самым правильным из всех остальных.

— Ваше императорское величество, господа, — его голос звучал негромко, но в абсолютной тишине зала каждое слово чеканилось, как монета. — Мне было поручено негласно проследить за тем, какие настроения царят среди помещиков и крестьян, а также в военной среде по отношению к начатой реформе.

Глава Тайной канцелярии обвел собрание цепким, холодным взглядом.

— Докладываю: особых возмущений в губерниях замечено не было. Более того, когда к вопросу о том, кого именно отпускать на вольные хлеба из армии, допустили самих военных начальников, в войсках и вовсе началось небывалое воодушевление. Кроме того, довольны и помещики. Дело в том, что ранее, из-за повального дезертирства, больших санитарных потерь в армии, на войне, приходилось делать донаборы рекрутов. Нынче, даже с учетом увеличение численности армии, рекрутская повинность несколько снизилась.