Криминалист 13 (СИ) - Тыналин Алим - Страница 16

— Человек падает с шестидесяти футов примерно за две секунды. Точнее за одну и девять десятых. — Я написал цифры. — Если он просто оступился на краю, скорость у него будет почти нулевая. Он упал вниз почти отвесно и очутился в трех-четырех футах от стены, ближе к осыпи. Так всегда происходит.

— Но тут больше трех-четырех футов.

— Вот именно, чтобы улететь на тринадцать футов за две секунды, он должен упасть со скоростью около семи футов в секунду. Это примерно пять миль в час. — Я закрыл блокнот. — Человек не летит с такой скоростью, если просто оступился. Это возможно, если его толкают двумя руками в грудь.

Гарни присел на корточки рядом с колом и посмотрел на стену.

— Или если он сам разбежится и прыгнет головой вниз, — сказал он.

— Такое тоже возможно, — согласился я. — Пойдемте наверх.

Туда пришлось подниматься в обход, по осыпи с северной стороны, это заняло двенадцать минут. Солнце уже шло к западному гребню, тени от полыни удлинялись все больше.

Полоса щебенки вдоль края имела ширину футов в шесть. Мелкий обломочный материал, тонкий слой, сверху пыль.

Я лег на живот у самой кромки и посмотрел вдоль поверхности против света. Через щебенку шли следы.

Прежде всего я отметил что там нет следов скольжения. Человек, оступившийся на осыпи, обязательно оставляет борозду.

У него едут подошвы, щебень сгребается валиком вперед, у края образуется срыв. Ничего такого я не обнаружил в этом месте на протяжении сорока футов.

Зато нашлось кое-что другое.

В четырех футах от края, параллельно кромке, я нашел две пары вмятин от каблуков. Глубокие, вдавленные, щебень по краям собрался в комки. Так бывает когда человек у края упирается пятками и старается податься назад.

От этих вмятин к самому краю шли две узкие борозды. Но уже не подошвами, а носками.

Я измерил ширину, полтора дюйма каждая, расстояние между ними восемь дюймов.

— Гарни, ботинки Тэлбота у вас?

— Имеются в коробке.

— Носки посмотрим сегодня же. Если он упирался пятками, но его тянули вперед, носки волочатся по земле и обдираются. На них должны остаться свежие потертости с красной пылью.

Гарни встал и обошел вмятины кругом.

— Кто-то держал его спереди.

— Держал за предплечья, — сказал я. — Помните, у него были синяки поперек внутренней поверхности обеих рук.

— Да, было несколько синяков.

Я показал фонарем чуть в сторону. За полосой щебенки, там, где начинался утоптанный грунт, виднелись отпечатки подошв. Три четких следа.

Два одиннадцатого размера, с глубоким рифлением, елочкой, с характерным клином на пятке. Тот же рисунок, что в глине седьмого ствола.

Третий поменьше. Девятый размер, ровная резина, каблук стоптан с внешней стороны почти до основания.

Я отснял оба с линейкой и залил гипсом.

— Их двое, — сказал я. — И второй нам пока незнаком.

Обратно спускались в сумерках. У машины я развернулся к склону и еще раз посмотрел вверх, на кромку уступа.

— Получается так, — сказал я. — Двадцать второго или двадцать третьего Тэлбот заходит в седьмой ствол. Не случайно, он геолог компании, отвод на компанию оформлен, ключ и право у него есть. Возможно, ему стало интересно, зачем консультант с шестьдесят восьмого года держит доступ к затопленной выработке. Он спускается и доходит до камеры.

Кимбалл открыл дверцу.

— Они напали на него прямо там.

— Глина в рифлении подошв оттуда, а поверх нее уже легла сухая красная пыль с этого склона. Значит, между шахтой и уступом прошло немало времени. Синяки на предплечьях старше перелома на сутки с лишним. Его держали где-то это время.

— Зачем? — спросил Гарни.

— Работа была назначена на двадцать четвертого, — сказал я. — Труп геолога за два дня до вывоза это лишняя шумиха и внимание, посты на дорогах и отмена операции. А если его обнаружат в ту же ночь, когда над гребнем висит светящаяся тарелка это явный несчастный случай с человеком, потерявшим голову от страха. Тэлбота держали в каком-то сарае, пока не наступила нужная ночь.

— И затем его сбросили до начала появления НЛО, — сказал Кимбалл.

— Где-то минут за пятнадцать. Они торопились, до подхода броневика оставалось меньше двадцати минут, а идти отсюда до дороги четыре мили. — Я сел в машину. — Их подвели часы. А еще то, что он не хватался руками.

Гарни завел мотор.

— В смысле не хватался?

— Они держали его за руки до последней секунды и отпустили уже над краем, — сказал я. — Схватиться не за что, поэтому он упал спиной вперед.

К десяти вечера мы стояли на полосе аэродрома.

Она лежала в четырнадцати милях к северо-западу от Ред-Рока, на дне сухого плоского понижения, между двумя невысокими грядами. Укатанная глина, три тысячи двести футов в длину, шириной ярдов в тридцать.

По краям редкие колышки со сгнившими флажками, оставшиеся с пятьдесят восьмого года. У южного конца фундамент бывшего вагончика, четыре бетонных тумбы и куча мусора.

Вдоль полосы дул слабый ветер, с северо-запада на юго-восток. Я прошел полосу до конца с фонарем, остановился на середине.

Поверхность ровная и чистая, ни следов колес, ни борозд.

— Он тут не садился, — сказал Кимбалл.

— Давно уже, — кивнул я. — Ему надо только взлететь. Приедет на машине, самолет держит где-то рядом под маскировочной сетью.

Гарни посветил на север.

— Давайте поищем.

Самолет мы нашли ближе к полуночи.

В миле к северу от полосы, в узкой промоине под откосом стояла «Сессна-182» с бортовым номером, совпавшим со сводкой управления авиации. Сверху накрыт армейской маскировочной сетью, поверх сети наброшена полынь.

Крылья вычищены, стекла закрыты чехлами. В баках, судя по щупу, полная заправка.

Я посветил внутрь через боковое стекло. Задние сиденья сняты. На полу за передними креслами постелен брезент и закреплены две грузовые сетки.

— Все готово к погрузке, — сказал Кимбалл. — Слитков тут еще нет.

— Значит, он привезет их с собой, — сказал я. — А мы будем ждать, когда он это сделает.

Я расставил людей по схеме, начерченной на капоте при свете подкапотной лампы.

Сначала машины. Все, что имело отношение к федеральным службам и к округу, мы спрятали за северную гряду, в трех четвертях мили от полосы. Теперь их с полосы не видно. Ключи оставили в замках зажигания.

Затем я расставил посты.

Рэйберн и Соуза затаились у самолета, один в промоине выше по склону, за камнями, второй ниже по руслу, отрезая проход. Задача не трогать «Сессну» ни при каких обстоятельствах, пока металл не окажется на борту.

Гарни с помощником на подъезде, у поворота с грунтовки на полосу, в двухстах ярдах, за отвалом старого карьера. Их цель закрыть дорогу после того, как машина преступников пройдет мимо.

Кимбалл и я остались у бетонных тумб на южном конце полосы, в куче мусора, откуда просматривался подъезд и промоина с самолетом.

Рации мы перевели на канал шерифской службы, но все переговоры запретили. Условились общаться щелчками тангентой. Один значит вижу движение, два — машина прошла, три — работаем.

— Громкость на минимум, — предупредил я. — Ночью в этой чаше звук распространяется на милю вокруг.

Затем я велел Кимбаллу привезти из Пайоче четыре автомобильных аккумулятора и восемь фар с проводами. Фары мы разнесли по обе стороны полосы, в двухстах ярдах от южного конца.

Затем закопали их в грунт до стекол, направив вдоль оси навстречу разбегу. Провода стянули к одной точке, рубильнику у бетонных тумб.

Гарни посмотрел на эту конструкцию с сомнением.

— Зачем это?

— Он будет взлетать в сторону юго-востока, по ветру не пойдет, — ответил я. — Начнет разбег с северного конца и покатится прямо на нас. Если он пойдет на взлет, а мы просто выскочим на полосу с криками, он даст полный газ и уйдет. Догонять «Сессну» по пустыне на «Плимуте» я не намерен.

— А фары зачем?

— Когда они будут светить ему в лицо при разбеге он ослепнет. Инстинктивно снизит скорость и начнет тормозить. Больше ничего не требуется.