Полное собрание малой прозы - Вулф Вирджиния - Страница 6

– Боже мой! – воскликнула Сильвия. – Что за Безысходность! Я бы бросилась в огонь, застрелилась или выпрыгнула из окна – хоть что-то бы сделала!

– Что? – язвительно спросила Филлис. – Может, вы на нашем месте и смогли бы, но лично я в этом сомневаюсь. Нет, – продолжила она более спокойным и циничным тоном, – такова наша жизнь, и мы должны извлечь из нее максимум пользы. Только я хочу, чтобы вы поняли, почему мы пришли сюда и сидим молча. Видите ли, мы бы хотели вести такую жизнь, как у вас, но теперь сомневаемся, что смогли бы. Все вы, – обвела она рукой комнату, – считаете нас кокетливыми модницами; в сущности, так оно и есть. И все же мы бы могли быть кем-то большим. Звучит, наверное, жалко? – тут она сухонько рассмеялась. – Пообещайте мне одну вещь, мисс Тристрам: что будете навещать нас и позволите иногда приходить к вам. А теперь, Розамунда, нам и правда пора.

Они уехали, и уже в кэбе Филлис удивлялась своей вспышке, но чувствовала, что ей это понравилось. Обе девушки были несколько взволнованы – им не терпелось проанализировать свой дискомфорт и выяснить, что он означает. Накануне вечером в этот же час они возвращались домой более угрюмые и одновременно довольные собой; им наскучило то, чем они занимались, но они знали, что хорошо со всем справились. Им грела душу мысль о том, что они способны на нечто гораздо большее. В этот же вечер им не было скучно, однако они не чувствовали, что хорошо справились со своей задачей, когда им выпала такая возможность. Обсуждение в спальне прошло немного уныло; погружаясь в свое истинное «Я», Филлис впустила в это сокровенное место порыв холодного воздуха. Она спрашивала себя, чего именно хочет на самом деле и на что годится?! Критиковать оба мира и чувствовать, что ни один из них не дает ей того, в чем она действительно нуждается. Филлис и правда была слишком подавлена, чтобы рассказать о случившемся сестре, а приступ откровенности и вовсе убедил ее, что разговоры до добра не доводят, но если она и может что-то сделать, то должна сделать это сама. Перед сном Филлис успела подумать о том, какое же это облегчение, что леди Хибберт распланировала для них весь завтрашний день; во всяком случае, ей не придется думать самостоятельно, а речные прогулки всегда занимательны.

Загадочный случай мисс В.

Рукопись данного рассказа не датирована, но написана тем же пером и чернилами, что и “Филлис и Розамунда” и “Дневник госпожи Джоан Мартин”, то есть, вероятно, летом 1906 года.

Общеизвестно, что нет большего одиночества, чем то, которое испытываешь, когда оказываешься один в толпе, – не устают повторять романисты; пафос очевиден; и теперь, после случая мисс В., я, по крайней мере, начала в это верить. История ее и ее сестры – характерно, что при описании обеих на ум инстинктивно приходит лишь одно имя, – напоминает истории еще дюжины подобных сестер, которых можно назвать на одном дыхании. Такая история вряд ли могла бы случиться где-то еще, кроме как в Лондоне. В деревне это был бы мясник, почтальон или жена священника, но в высокоцивилизованном городе человеческое общение сведено к минимуму. Мясник сбрасывает мясо в подвальный приямок, почтальон заталкивает письмо в ящик, а жена священника, случается, швыряет пастырские послания в ту же удобную щель: все твердят, что нельзя терять ни минуты. И хотя мясо остается несъеденным, письма – непрочитанными, а наставления священника – проигнорированными, никому ничего не становится известно, пока не наступает день, когда эти функционеры негласно приходят к выводу, что посещать дома номер шестнадцать или двадцать три больше не нужно. Они минуют их, совершая обход, а бедная мисс Дж. или мисс В. выпадают из сети социальных связей; их исключают раз и навсегда.

Эта легкость, с которой людей постигает подобная участь, наводит на мысль: нужно заявлять о себе, чтобы не быть исключенным из общества. Как вообще в него вернуться, если мясник, почтальон или полисмен решили вас игнорировать? Ужасная судьба; опрокину-ка я стул; теперь жилец снизу хотя бы знает, что я жива.

Но вернемся к загадочному случаю мисс В., под этим инициалом, надо понимать, скрывается также мисс Джанет В., и вряд ли стоит делить одну букву пополам из-за двух сестер.

Они разъезжали по Лондону уже лет пятнадцать, и вы наверняка встречали их в чьих-то гостиных или на выставках, а когда вы спрашивали: «Как поживаете, мисс В.?» – как будто привыкли видеть ее каждый день своей жизни, то она отвечала: «Не правда ли, приятный день» или «Какая у нас плохая погода», – потом вы шли дальше, а она будто сливалась с креслом или комодом. Во всяком случае, вы не вспоминали о ней, пока примерно через год она не отделялась от мебели, и все происходило точно так же, как в первый раз.

Кровные узы – или что там в жилах у мисс В.? – предопределили мою судьбу сталкиваться с ней – проходить мимо или сквозь нее, как ни назови, – пожалуй, чаще, чем с любым другим человеком, пока это маленькое действо чуть ли не вошло в привычку. Ни одна вечеринка, ни один концерт, ни одна выставка не казались полноценными без этой знакомой серой тени, а если она какое-то время не преследовала меня, то я смутно осознавала, что чего-то не хватает. Не стану преувеличивать и говорить, будто знала, что недостает именно ее, но нет никакой непочтительности в том, чтобы использовать местоимение среднего рода.

Так, в переполненной комнате я с каким-то смутным беспокойством начинала оглядываться по сторонам – нет, все, казалось бы, на месте, но явно чего-то недоставало в мебели или шторах, – может, гравюру передвинули на стене?

И вот одним ранним утром, проснувшись на рассвете, я громко воскликнула: «Мэри В. Мэри В!!!» Впервые, я уверена, кто-то прокричал ее имя с такой уверенностью: обычно оно казалось бесцветным эпитетом, который годился лишь на то, чтобы заполнить пустоту в конце разговора. Но мой голос не вызвал, как я того ожидала, ни образа, ни призрака мисс В., и комната осталась смутной и безликой. Весь день этот возглас эхом отдавался в моем сознании, пока я не утвердилась в мысли, что я, как обычно, случайно встречу ее где-нибудь на улице, увижу, как она растворяется, и успокоюсь. Но она все не появлялась, а я, думаю, была раздосадована. Во всяком случае, однажды ночью, когда я лежала и не могла уснуть, мне в голову пришел странный безумный план; сначала это была просто прихоть, но с каждым днем она становилась все более реальной и будоражащей: я пойду и лично навещу Мэри В.

Какой безумной, чудной и занятной казалась мне эта идея – выследить тень, узнать, где она живет и живет ли вообще, и поговорить с ней, как будто она такой же человек, как и все мы!

Только представьте себе: поехать на омнибусе25, чтобы увидеть тень голубого колокольчика в Кью26, когда солнце уже клонится к западу, или ловить пух одуванчика в полночь на лугу в Суррее! И все же моя идея была еще безумнее; одеваясь, чтобы отправиться в путь, я все хохотала, думая о том, что моя затея требует столь основательной подготовки. Сапоги и шляпка ради Мэри В. – какой абсурд!

В конце концов я добралась до квартиры, где она жила, и обнаружила табличку с неоднозначной, как и все мы порой, надписью, что мисс В. дома и мисс В. отсутствует. На верхнем этаже я стучала и звонила в ее дверь, ждала и осматривалась, но никто не открывал, и я уже начала задаваться вопросом, могут ли тени умирать и как их хоронить, когда дверь осторожно открыла горничная. Мэри В. два месяца болела; она умерла вчера утром, в тот самый час, когда я выкрикнула ее имя. Выходит, я больше никогда не встречу ее тень.

В зачеркнутой концовке, после того как горничная открывает дверь, рассказчица говорит: “Я вошла и увидела сидевшую за столом Мэри В.” Это заменено известием о смерти мисс В.

[Дневник госпожи Джоан Мартин]