Полное собрание малой прозы - Вулф Вирджиния - Страница 5

Наконец спорщики разошлись, и разговор снова стал общим, но никто не извинился за ту напряженность, а общий разговор, по мнению девиц Хибберт, если и касался тривиальных тем, то, как правило, выражал презрение к обыденности, и никто этого не стеснялся. Но было интересно, и Розамунда достойно выступила в обсуждении какой-то черты характера, о которой зашла речь, хотя с удивлением обнаружила, что ее важнейшие открытия были взяты за отправную точку для дальнейшего обсуждения и не считались окончательными выводами.

Более того, девицы Хибберт с удивлением и даже ужасом обнаружили, как сильно повлияло на них воспитание. В какой-то момент Филлис готова была выпороть себя за инстинктивное неодобрение очередной шутки над христианством, которую Тристрамы отпустили и встретили легкими аплодисментами, словно религия – это пустяк.

Но еще более удивительным для девиц Хибберт стало то, как обсуждались близкие им темы, ведь они думали, что даже в этой странной атмосфере «жизненные вопросы» очень важны. Мисс Тристрам, молодая красавица и многообещающая художница, обсуждала замужество с джентльменом, который, похоже, был лично заинтересован в данном вопросе. Однако свобода и откровенность, с которой оба они излагали свои взгляды и теории по поводу темы любви и брака, казалось, выставляли все это в новом и поразительном свете. Это очаровало юных леди больше, чем все, что они когда-либо видели и слышали. Они определенно льстили себе, считая, будто все взгляды и точки зрения на данный вопрос им известны, но это было нечто не только новое, но и несомненно истинное.

– Мне еще ни разу не делали предложения; интересно, каково это, – откровенно и задумчиво произнесла младшая мисс Тристрам, и Филлис с Розамундой почувствовали, что им следует поделиться своим опытом со всеми. Но ведь они не могли так быстро приспособиться к новому для них способу мышления, да и опыт их был совершенно другим. Любовь для девиц Хибберт являлась следствием определенных расчетливых действий; ее лелеяли в бальных залах и благоухающих оранжереях особыми взглядами, взмахами веера и робкими заигрывающими интонациями. Здесь же любовь была крепкой бесхитростной штукой, которая выставлялась напоказ, обнаженная и объемная, чтобы ее щупали и изучали, кому и как заблагорассудится. Даже если бы Филлис и Розамунда были вольны любить по-своему, они очень сомневались, что смогут любить так. В стремительном порыве юности они осудили себя и решили, что все попытки вырваться на свободу тщетны: долгое заточение развратило их как изнутри, так и снаружи.

Так они и сидели, не осознавая причин своего молчания, будто люди, которых холод и ветер не пускают на праздник и которых не видят пирующие в тепле. Но на самом деле присутствие этих двух молчаливых молодых женщин с жаждущими общения глазами угнетало всех, хотя люди и не понимали, почему именно; думали, что, может, им просто скучно. Девицы Тристрам, однако, чувствовали свою ответственность, и мисс Сильвия Тристрам, младшая, после короткого шепота с сестрой завела с Филлис разговор наедине. Филлис вцепилась в него, как собака в кость; на лице ее появилось хищное выражение, ибо она чувствовала, что время летит, а суть этого странного вечера остается для нее непостижимой. Пускай она не могла полностью открыться, зато могла попытаться объяснить, что именно ей мешает. Ей страстно хотелось доказать себе, что у ее молчания есть веские причины, и если она почувствует, что мисс Сильвия – цельная женщина, несмотря на ее безличные обобщения, то появится надежда, что однажды они смогут найти общий язык. Когда Филлис наклонялась вперед, чтобы заговорить, у нее возникало странное чувство, будто она лихорадочно ищет в массе фальши и легкомыслия ту цельную частицу подлинного «Я», которая, как она полагала, где-то спрятана.

– О, мисс Тристрам, – начала она, – вы все такие замечательные, что мне действительно не по себе.

– Смеетесь над нами? – спросила Сильвия.

– С чего бы мне смеяться? Разве вы не видите, какой дурой я себя чувствую?

Сильвия начала понимать, и это ее заинтересовало.

– Ваша жизнь так удивительна и так странна для нас.

Сильвия, которая имела писательский опыт и получала литературное удовольствие от того, что видела свое отражение в чужих зеркалах, и от того, что отражала в собственном зеркале жизнь других людей, с энтузиазмом принялась за дело. Раньше она никогда не считала Хиббертов личностями, а называла их «юными леди». Теперь она уж точно была готова исправить свою ошибку как из тщеславия, так и из подлинного любопытства.

– Чем вы занимаетесь? – вдруг спросила она, беря быка за рога.

– Чем я занимаюсь? – эхом отозвалась Филлис. – О, я заказываю ужин и расставляю цветы.

– Да, но чем вы занимаетесь? – настаивала Сильвия, которая была полна решимости не дать сбить себя с толку общими ответами.

– Это и есть мое дело; хотела бы я, чтобы это было не так! В самом деле, мисс Тристрам, не нужно забывать, что большинство молодых женщин – рабыни; и не стоит оскорблять меня лишь потому, что вам посчастливилось быть свободной.

– Умоляю вас, – вспыхнула Сильвия, – что вы хотите этим сказать? Я хочу знать. Мне нравится разбираться в людях. В конце концов, вы же знаете, что человеческая душа – это самое важное.

– Да, – сказала Филлис, стараясь держаться подальше от философствования. – Но наша жизнь проста и заурядна. Вы, должно быть, знаете десятки таких, как мы.

– Я узнаю вас по вечерним платьям, – сказала Сильвия, – и вижу, как на приемах вы проходите передо мной красивыми процессиями, но я ни разу не слышала, чтобы вы говорили. Вы и внутри такие же настоящие? – Ей показалось, что она задела Филлис, и она решила сменить тон: – Рискну предположить, что мы с вами сестры. Но почему же мы с виду такие разные?

– О нет, мы не сестры, – с горечью сказала Филлис, – по крайней мере, мне будет жаль вас, если это так. Видите ли, нас готовили лишь к вечерним приемам и произнесению красивых речей, и к замужеству, я полагаю, и мы, конечно, могли бы поступить в колледж, если бы захотели, но поскольку не сделали этого, то мы всего лишь благовоспитанные барышни со светскими навыками.

– Мы не ходили в колледж, – сказала Сильвия.

– Но ведь вы не просто благовоспитанные барышни? Конечно, вы и ваша сестра настоящие, а мы с Розамундой – обманщицы, по крайней мере я. Но разве это не очевидно теперь, разве вы не видите, насколько идеальная у вас жизнь?

– Я не вижу причин, почему бы вам не делать то, что нравится, как это делаем мы, – сказала Сильвия, оглядывая комнату.

– Думаете, мы можем принимать у себя таких людей? Мы и подругу-то пригласить не смеем, если только родители не в отъезде.

– Почему нет?

– Во-первых, у нас нет своих комнат; во-вторых, нам никогда не позволят этого сделать. Мы всего лишь дочери, пока не станем замужними женщинами.

Сильвия угрюмо смотрела на Филлис, а та поняла, что говорила о любви с неподобающей откровенностью.

– Вы хотите выйти замуж? – спросила Сильвия.

– Еще спрашиваете?! Невинное юное создание! Но вы, конечно, абсолютно правы: брак должен быть по любви и все такое. Однако, – продолжала Филлис, – мы не можем думать об этом в таком ключе, как вы. Нам нужно от брака так много, что мы никогда не можем видеть его отдельно от всего прочего – таким, каков он есть или должен быть. К нему всегда примешано множество других вещей. Это и свобода, и друзья, и собственный дом, и все то, что у вас уже есть! Вам это не кажется ужасным и меркантильным?

– Звучит действительно ужасно, но не меркантильно. На вашем месте я бы занялась писательством.

– Ну вот, опять вы за свое, мисс Тристрам! – воскликнула Филлис в комичном отчаянии. – Я не могу донести до вас, что, во-первых, у нас нет мозгов, а во-вторых, если бы они у нас были, мы бы не смогли ими воспользоваться. Господь милосердный создал нас под стать нашему положению. Вот Розамунда могла бы чего-то добиться, но она уже слишком стара.