Полное собрание малой прозы - Вулф Вирджиния - Страница 7

Данный рассказ был написан в августе 1906 года, когда Вирджиния и Ванесса27 гостили в Бло-Нортон-холле, Ист-Харлинг, Норфолк (см. ВВ-Д-0). Вирджиния описывает елизаветинский дом и сельскую местность, а также упоминает рукопись своего рассказа в письмах к Вайолет Дикинсон28 (см. ВВ-П-I, №№ 281–283).

Возможно, мои читатели не знают, кто я такая. Поэтому, хотя подобная практика необычна и не принята – ведь мы знаем, насколько скромны писатели, – я без колебаний скажу, что я мисс Розамунда Мерридью сорока пяти лет от роду – я неизменно честна! – и что я завоевала значительную известность в своей профессии благодаря исследованиям системы землевладения в средневековой Англии. В Берлине мое имя на слуху; во Франкфурте устроили бы суаре в мою честь, не говоря уже о том, что обо мне порой судачат в кулуарах Оксфорда и Кембриджа. Возможно, прозвучит убедительней – такова уж природа человека, – если я заявлю, что променяла мужа, семью и дом, в котором могла бы встретить старость, на фрагменты пожелтевшего пергамента: лишь немногие могут их прочесть, и еще меньшее число людей захотели бы их читать, даже если бы могли. Но как матери, о которых я иногда не без любопытства читаю в соответствующей литературе, лелеют своих самых уродливых и глупых отпрысков, так и я испытываю какую-то материнскую любовь к этим сморщенным и блеклым карликам; в реальной жизни я вижу их калеками с несуразными лицами, но все же с блеском гениальности в глазах. Не буду разжевывать эту фразу: шансов на успех не больше, чем если бы одна из тех матерей, с которыми я себя сравниваю, решила объяснить, почему ее калека-сын на самом деле прекрасный мальчик и почему он красивее своих братьев.

В любом случае мои исследования сделали из меня странствующую коробейницу, вот только я привыкла покупать, а не продавать. Я бываю в старых фермерских коттеджах, в обветшалых усадьбах, в домах священников, в церковных ризницах и всегда с одним и тем же вопросом: «А можете показать мне какие-нибудь старые бумаги?» Нетрудно догадаться, что лучшие времена этого «спорта» прошли; старье стало самым ходовым товаром, а государство со своими комиссиями [комитетами?], можно сказать, положило конец частным изысканиям. Мне часто говорят, что какой-то чиновник обещал приехать и ознакомиться с архивами владельцев, и это самое «обещание государства» лишает мой жалкий частный голос всякой убедительности.

И все же не мне жаловаться, особенно если вспомнить весьма ценные находки, которые наверняка вызвали бы неподдельный интерес у историков, а некоторые из них, в силу своей отрывочности и неожиданной яркости, радуют меня и того больше. Внезапный свет, падающий на ноги леди Элизабет Партридж, освещает всю Англию, включая короля на троне. Ей понадобились чулки! И ничто другое не позволяет так ощутить реальность средневековых ног и, следовательно, средневековых тел, и, если подняться на самый верх, средневековых мозгов, – и вот вы уже оказываетесь в той самой эпохе, в ее начале, середине или конце. И это подводит меня к продолжению рассказа о собственных достижениях. Говорят, мои исследования системы землевладения в XIII, XIV и XV веках вдвойне ценны благодаря моему замечательному таланту представлять материал в контексте жизни того времени. Я имею в виду, что особенности землевладения не всегда так уж сильно определяли жизнь мужчин, женщин и детей; я часто позволяю себе намекать, что эти особенности, которые так сильно восхищают нас, служат скорее свидетельством небрежности наших предков, нежели их удивительной скрупулезности. Ибо какой здравомыслящий человек, дерзну заметить, стал бы тратить свое время на усложнение законов в угоду полудюжине антикваров, которые родятся через пять сотен лет после того, как он сойдет в могилу?!

Мы не будем разбирать здесь данный аргумент, из-за которого я нанесла и получила множество сильнейших ударов; я подняла эту тему только для того, чтобы объяснить, почему я сделала эти исследования лишь фоном для отдельных сцен семейной жизни, включенных в мой текст, – как цветок, выросший из переплетенных корней; как искра, высеченная из кремня.

Если вы прочтете мою работу под названием «Манориальные свитки29», вас восхитят или возмутят – тут уж все зависит от темперамента – некоторые отступления в тексте.

Я не постеснялась посвятить несколько страниц, набранных крупным шрифтом, живому, как на картине, изображению той или иной сцены из жизни людей того времени; вот я стучусь в дверь крепостного и застаю его жарящим кроликов, на которых он незаконно охотился; вот владелец поместья отправляется в очередное путешествие или выводит собак на прогулку в поле, или сидит в кресле с высокой спинкой, старательно выводя цифры на глянцевом листе пергамента. А вот леди Элинор за шитьем, рядом с ней на низком табурете сидит дочь и тоже шьет, но менее усердно. «Дитя мое, ты выйдешь замуж быстрее, чем сошьешь себе приданое», – упрекает мать.

Ах да, чтобы увидеть всю картину, нужно изучить мою книгу! Критики всегда попрекают меня двумя вещами: во-первых, говорят они, подобные отступления были бы хороши в книгах по истории того времени, но они не имеют никакого отношения к системе средневекового землевладения; во-вторых, жалуются они, я не привожу никаких доказательств, чтобы придать своим словам хоть какую-то убедительность. Хорошо известно, что выбранный мною период более скуден на записи частных лиц, чем любой другой, и если вы не черпаете свое вдохновение из «Писем Пэстонов»30, то вам, как и любому другому рассказчику, придется довольствоваться лишь воображением. И это, как мне говорят, в каком-то смысле полезное дело, вот только оно не имеет ничего общего с более суровым искусством историка. Но здесь я снова возвращаюсь к тому знаменитому спору, который я с таким рвением вела в «Историческом ежеквартальнике». Пора заканчивать с этим вступлением, иначе какой-нибудь своенравный читатель может захлопнуть книгу и заявить, что ему уже все понятно: «Опять двадцать пять – склоки антикваров!» Позвольте мне подвести под этим черту и оставить позади все вопросы о добре и зле, правде и вымысле.

Одним июньским утром два года назад мне случилось ехать по Тетфорд-роуд из Нориджа в Ист-Харлинг31. Я возвращалась с самой что ни на есть бесплодной вылазки в поисках документов, которые, как я полагала, покоятся в руинах Кайстерского аббатства32. Потрать мы на изучение собственных руин хотя бы десятую часть тех сумм, что ежегодно идут на раскопки греческих городов, история Англии выглядела бы совершенно иначе!

Вот чем были заняты мои мысли, и все же зоркий археологический взгляд продолжал невольно изучать местность, по которой мы проезжали. Именно благодаря археологическому чутью я в какой-то момент подскочила в своей повозке и приказала кучеру резко повернуть налево. Мы проехали по аллее древних вязов, но настоящей приманкой, привлекшей мое внимание, стала небольшая древняя стена в конце дороги, изысканно обрамленная зелеными ветвями, и дверной проем, очерченный резными линиями по белому камню.

Когда мы приблизились, оказалось, что дверной проем окружен длинными низкими стенами с бежевой штукатуркой, а поверх них на небольшой высоте была крыша из красной черепицы, и наконец передо мной предстал весь этот величественный дом, построенный буквой «Е», хотя средняя его часть уже исчезла.

Это была одна из тех скромных старинных усадеб, которые спустя много веков сохранились почти нетронутыми и никому не известными, ибо они слишком незначительны, чтобы их сносить или перестраивать, а владельцы слишком бедны для подобных амбиций. Потомки основателя продолжают жить там, странным образом не замечая уникальности своего дома, частью которого они являются в той же степени, что и высокий кухонный дымоход, почерневший от многовекового дыма. Конечно, они бы предпочли дом побольше и, я уверена, не сразу решились бы продать этот старый, если бы им предложили хорошие деньги. Однако есть какое-то естественное и бессознательное ощущение аутентичности. Невозможно сентиментально относиться к дому, в котором твоя семья живет уже пятьсот лет. Это именно то место, думала я, звоня в дверной колокольчик, хозяева которого наверняка владеют уникальными рукописями и продадут их первому попавшемуся старьевщику так же легко, как продали бы помои для свиней или старую древесину. В конце концов, я болезненно эксцентрична, а эти люди вполне здоровы и адекватны. «Они что, сами писать не умеют? – скажут мне. – Да и чего стоят старые письма? Я всегда сжигаю свои или делаю из них “шляпки” для банок с вареньем».