Полное собрание малой прозы - Вулф Вирджиния - Страница 4

Вскоре после обеда джентльмены откланялись, и леди Хибберт собиралась прилечь. Перед уходом она подозвала к себе Филлис.

– Ну, моя дорогая, – сказала она с большей нежностью в голосе, чем обычно, – тебе понравился обед? А мистер Миддлтон? – Она потрепала дочь по щеке и пристально посмотрела ей в глаза.

В глазах Филлис промелькнуло раздражение, и она вяло ответила:

– О, неплохой человечек, но чувств не вызывает.

Леди Хибберт тут же изменилась в лице: если раньше она казалась благодетельной кошкой, из филантропических побуждений играющей с мышью, то теперь это был настоящий зверь, представляющий серьезную опасность.

– Помни, – отрезала она, – так не может продолжаться вечно. Постарайся быть немного менее эгоистичной, моя дорогая. Даже откровенная брань не могла бы прозвучать неприятнее.

Она удалилась, а девушки посмотрели друг на друга, выразительно скривив губы.

– Я ничего не могла с собой поделать, – сказала Филлис, издав смешок. – А теперь давай передохнем. Ее светлость не захочет нас видеть до четырех.

Они поднялись в классную комнату, которая теперь была пуста, и уселись в глубокие кресла. Филлис зажгла сигарету, а Розамунда посасывала мятные леденцы, как будто те способствовали размышлениям.

– Ну, моя дорогая, – сказала наконец Филлис, – что делать-то будем? Уже июнь, а родители дали мне время только до июля; малыш Миддлтон – единственный вариант.

– Кроме… – начала Розамунда.

– Нет, даже думать о нем не стоит.

– Бедняжка Филлис! Ну, он неплохой человек.

– Порядочный, трезвый, честный, трудолюбивый. О, из нас, наверное, получилась бы образцовая пара! Ты должна жить с нами в Дербишире.

– Ты можешь найти кого-то получше, – продолжила Розамунда с важным судейским видом. – Хотя они долго ждать не будут. – Имелись в виду сэр Уильям и леди Хибберт.

– Отец вчера спросил меня, что я буду делать, если не выйду замуж. Я не нашлась, что ответить.

– Да, нас явно готовили к браку.

– Ты могла бы заняться чем-нибудь получше. А я-то дура, так что неважно.

– А я считаю, что нет ничего лучше брака, если тебе, конечно, позволено выйти за того, за кого хочется.

– О, я знаю: это чудовищно. Но от фактов никуда не денешься.

– Миддлтон, – коротко ответила Розамунда. – Сейчас он твой факт. Он хоть что-то значит для тебя?

– Ничего.

– Ты могла бы выйти за него замуж?

– Только если ее светлость меня заставит.

– И все же это какой-никакой выход из положения.

– Что думаешь о нем? – спросила Филлис, которая могла принять или отвергнуть любого мужчину, руководствуясь советом сестры. Розамунда, обладавшая проницательным и цепким умом, питала его исключительно сведениями о людских характерах, а поскольку ее наука почти не была запятнана личными предрассудками, то выводы Розамунды в целом заслуживали доверия.

– Он очень хорош, – начала сестра, – моральные качества превосходны; мозги в порядке; в жизни он, конечно, преуспеет; ни капли воображения или романтики; он будет с тобой очень справедлив.

– Короче говоря, мы были бы достойной парой, похожей на наших родителей!

– Вопрос в том, – продолжила Розамунда, – стоит ли терпеть еще один год рабства, пока не появится кто-то другой? И кто может быть следующим? Симпсон, Роджерс, [Лестер?].

При каждом имени ее сестра корчила гримасу.

– Вывод напрашивается сам собой: тяни время и поддерживай видимость.

– О, давай наслаждаться жизнью, пока есть возможность! Если бы не ты, Розамунда, я бы уже десять раз вышла замуж.

– Ага, и оказалась бы в бракоразводном суде, моя дорогая.

– Право, я слишком респектабельна для этого. Без тебя я очень слаба. А теперь давай поговорим о твоих делах.

– Мои дела подождут, – решительно заявила Розамунда. И обе молодые женщины обсуждали характеры своих друзей с некоторой проницательностью и немалым милосердием, пока не пришло время снова переодеться. Однако две особенности их разговора заслуживают внимания. Во-первых, они с большим почтением относились к интеллекту и ставили его во главу угла в своих изысканиях; во-вторых, всякий раз, когда они подозревали у кого-то несчастливую семейную жизнь или безответную привязанность, даже в самых неприглядных случаях их суждения неизменно оставались мягкими и сочувственными.

В четыре часа они с леди Хибберт отправились наносить визиты. Процесс заключался в том, что они торжественно ездили от одного дома к другому, где ужинали раньше или надеялись поужинать в будущем, и вкладывали две-три визитные карточки в руку слуги. В один из домов они зашли, выпили по чашке чая и ровно пятнадцать минут говорили о погоде. После этого они медленно ехали по парку в процессии парадных карет, которые в этот час обычно движутся мимо статуи Ахилла23 в пешем темпе. На лице леди Хибберт была неизменная улыбка.

К шести часам они вернулись домой и застали сэра Уильяма за чаем с пожилым кузеном и его женой. С этими людьми можно было не церемониться, и леди Хибберт решила прилечь, оставив дочерей расспрашивать, как поживает Джон и оправилась ли Милли от кори.

– Уильям, не забудь, что в восемь мы ужинаем не здесь, – сказала она, выходя из комнаты.

Филлис поехала с ними; прием устраивал уважаемый судья, и ей предстояло развлекать респектабельного королевского адвоката; по крайней мере в одном отношении она могла ослабить старания, а мать смотрела на нее безразлично. Разговор с умным пожилым человеком на отвлеченные темы, думала Филлис, подобен глотку прохладной родниковой воды. Они не углублялись в теории: он сообщал Филлис факты, а она была рада почувствовать, что мир полон реальных, далеких от ее жизни вещей.

Когда они собрались уходить, Филлис сказала матери, что поедет к Тристрамам и встретится там с Розамундой. Леди Хибберт поджала губы, пожала плечами и сказала «ну хорошо», словно могла бы и возразить, найдись у нее на то достаточно веский аргумент. Однако сэр Уильям заждался, и его хмурый взгляд был более весомым аргументом.

Итак, Филлис отправилась одна в отдаленный и нефешенебельный квартал Лондона, где жили Тристрамы. Хоть в чем-то им можно было позавидовать. Лепные фасады, безупречные улицы Белгравии и Южного Кенсингтона казались Филлис воплощением ее участи – жизни, вынужденной развиваться по уродливым традиционным образцам, чтобы не отличаться от остальных. «Но если жить здесь, в Блумсбери, – начала рассуждать она, взмахнув рукой, пока ее кэб ехал по большим тихим площадям под бледно-зелеными кронами деревьев, – можно стать кем захочется». Здесь было просторно и свободно, а в грохоте и великолепии Стрэнда она ощущала реальность жизни, от которой лепнина и колонны надежно защищали ее.

Кэб Филлис остановился под несколькими освещенными окнами, которые, будучи открытыми летним вечером, позволяли разговорам и жизни внутри выплескиваться на тротуар. Филлис с нетерпением ждала, когда ей откроют дверь, чтобы войти и присоединиться. Но, оказавшись в комнате, она поняла, как выглядит, ибо точно знала, что в таких ситуациях ее внешний вид напоминает дам с картин Ромни24. Она увидела себя входящей в прокуренную комнату, где люди сидели на полу, и хозяйку, одетую в охотничью куртку, с высоко поднятой маленькой головой и поджатыми губами, словно позирующую для шаржа. Белый шелк и вишневого цвета ленты заметно выделяли ее. Чувствуя разницу между собой и остальными, Филлис сидела молча, почти не пользуясь паузами, отведенными для нее в разговоре. Она то и дело оглядывала дюжину сидевших рядом людей, испытывая недоумение. Разговор шел о какой-то выставке, а достоинства картин обсуждались с технической точки зрения. Как Филлис вступить в беседу? Картины она видела, но знала, что ее банальные суждения не выдержат испытания вопросами и критикой, которым они подвергнутся. К тому же она знала, что здесь нет места женским штучкам, которые многое могут прикрыть. Время шло, а поскольку дискуссия была жаркой и серьезной, никто из участников не хотел, чтобы его сбили с толку нелогичными аргументами. Поэтому она сидела и наблюдала, чувствуя себя птицей с подрезанными крыльями, и ей было очень горько, ведь она никогда не чувствовала себя так неуютно ни на балу, ни в театре. Филлис повторяла про себя горькую аксиому о том, что она оказалась между двух стульев, а тем временем старалась трезво осмыслить услышанное. Розамунда намекнула с другого конца комнаты, что она в таком же затруднительном положении.