Господин следователь. Книга 15 (СИ) - Шалашов Евгений Васильевич - Страница 11

Горничные начали убирать со стола, а мы с Леной раздумывали — куда подаваться? Не то к молодежи, не то к старшим.

Супруга пока осталась руководить прислугой, а я сказал:

— Лена, я Машу возьму, нужно ей задачу поставить — петлички переставить, — сказал я, кивая горничной. — Ты ведь прежнему хозяину петлицы пришивала?

Мария кивнула и мы пошли в мой собственный кабинет. В ящике стола у меня есть петлицы, нужно только звезды поставить — целых три штуки! Запас звезд еще с Череповца припасен, есть шило, линейка.

Указав горничной на стул, сказал:

— Пока я звезды ставлю, рассказывай — что стряслось?

Усевшись, горничная пожала плечами и вздохнула:

— Иван Александрович, может, и ничего не стряслось, но что-то меня тревожит. Не знаю только — станете ругаться или нет?

— Смотря за что, — хмыкнул я, размечая — где колоть дырки? — Ежели кавалером обзавелась — то не буду.

— Ой, а как вы догадались? — ойкнула горничная, потом всплеснула руками и снова ойкнула: — Ой, я никак не могу привыкнуть, что вы обо мне все сразу угадываете. И о Мишке догадались, и тут.

Я только загадочно улыбнулся, приступая к установке звезд. Вроде — расстояния между ними соответствует инструкции.

А чего тут угадывать-то? Девке двадцать четыре года, мать-одиночка, пусть ребенок официально записан на родителей. Понятно, что хочет устроить свою судьбу.

— О кавалере ты лучше хозяйке скажи, — посоветовал я. — Если он человек серьезный, глядишь, Елена Георгиевна тебя на свидания отпускать станет, чтобы ты втихаря не бегала. Нет хуже, если горничная от хозяев что-то скрывает. Оно все равно наружу выплывет, только все хуже будет.

— Я, Иван Александрович, сама не знаю — серьезный он человек или нет, — вздохнула Маша. — Позавчера, когда Елена Георгиевна меня домой отпускала, с Мишкой понянчиться, я погулять пошла. Думаю, пока день теплый, дождика нет, нужно с сынишкой в садике побродить. А тут мужчина, да прямо около дома, где родители квартируют. Говорит — а можно мне с вами прогуляться? Меня Константином зовут, а вас? Дескать — такая красивая барышня, наверное с братишкой гуляет? А я бы и рада сказать, что это сынок, но Мишка мне: «Маша, пойдем!» Он же своей мамкой мою мамку считает.

У Маши навернулись слезы. Вот ведь, незадача какая. Родители, небось, думали, что так лучше, а девка переживает.

— Маша, от того, что Мишка тебя сестрой считает, он твоим сыном быть не перестает, — сказал я. Оставив петлички, погладил ее по руке: — Зато мы тебя уважаем. Ну, по крайней мере, я уважаю.

— Уважаете, за то, что в подоле принесла? — горько усмехнулась горничная.

— Маша, как говорят — случилось то, что случилось. Теперь уже поздно жалеть. А ты мальчонке своему мамкой осталась, из сил выбиваешься, чтобы ему помочь. Ты лучше досказывай — что дальше?

Мария кивнула и продолжила:

— Мужчина тот говорит — Маша, а давайте я вас мороженым угощу? Хотите? Мишка завопил — хочу, хочу! Сама-то я ему мороженое не покупаю — больно дорого, как отказать? Пошли мы в кофейню, она около дома, он нам по мороженому взял — по пятьдесят копеек порция! Потом острожненько расспрашивать стал — дескать, правда ли, что я у графов Чернавских служу? А что за люди? Я говорю — люди хорошие, добрые. Мол, меня с прежней службы выгнали, так Иван Александрович пообещал рекомендации дать, а молодая барыня, которая в доме главная, в горничные взяла. Жалованье хорошее положили, в восемь рублей, а еще домой отпускают — один раз в неделю на весь день, а еще на полдня.

— А он?

— А он расспрашивать стал — как, мол, молодые графы живут? Не ссорятся ли? Я отвечаю — нет, никогда не ссорятся, очень любят друг друга. А тут Мишка — простите Иван Александрович, по большой нужде запросился, я за мороженое поблагодарила, и пошла. А он мне — мол, когда снова можем увидеться? А я и ляпнула — дескать, через неделю, как выходной дадут. Говорит — я тогда снова приду. Вот я и думаю — он и на самом деле за мной решил поухаживать или через меня о вас решил разузнать?

М-да, и впрямь… Ай да Мария. Другая бы ничего не сказала. Не исключено, что это был какой-нибудь репортер из газеты. Ищут, заразы, какой-нибудь компромат.

— Маша, тут может быть и так, и этак, — сказал я. — Ты у нас девушка красивая, мог человек на тебя глаз положить, а о Чернавских из любопытства расспрашивать. Все-таки, и в газетах о нас пишут, и, вообще. Но могло и такое быть, что к нам какую-то лазейку ищет. Ты расскажи — как человек выглядел, во что одет? Сколько лет?

— Лет тридцать, может, чуть-чуть поменьше. С усиками. Одет добротно, пальто хорошее, когда расстегнул, золотая цепочка на жилетке висела.

— За мороженое какими деньгами платил — бумажками или серебром?

— Два рубля выложил, а сдачу официанту оставил.

— Значит, Маша, сделаешь так, — сказал я. — Пусть все идет так, как идет. Через неделю, когда снова Мишу отправишься навестить, встретишься, поболтаешь. О нашем разговоре ухажеру ни слова. А вдруг и на самом деле у него что-то серьезное? Если нет — ты сама поймешь.

Вручив девушке петлицы — пока сидели я две пары успел собрать, и для мундира, и для шинели, сам пошел в кабинет отца.

Глава 5

Большая семья — 2

Отправив Марию пришивать петлицы, решил зайти в кабинет отца. Надеюсь, они со сватом еще не слишком наклюкались? На женщин надежда слабая. Вон, на свадьбе за обоими присматривали, так нет, умудрились накундехаться. Зато подружились, на ты перешли.

Проходя мимо полуоткрытой двери «Общежития свободных женщин Северной Пальмиры», где обитают Полина с Аней, услышал возмущенные возгласы. Не удержавшись, взялся за ручку двери и прислушался.

Голос мадмуазель Онцифировой гневно вещал:

— Вы, молодой человек, просто-напросто напыщенный индюк, ничего не понимающий в истинной поэзии!

— А вы, мадмуазель, просто глупая гусыня, безнадежно отставшая от жизни!

Ух ты, что за дела? Не подралась бы наша молодежь.

Я решительно открыл дверь и увидел, что посередине комнаты, друг напротив друга стоят Николай Бравлин и Полина. Оба чрезвычайно взъерошенные, словно два драчливых цыпленка.

Я отчего-то думал, что с Колей поругается Анька, а не Полина, но моя барышня-крестьянка сидела за столом, с легкой усмешкой наблюдая за перепалкой сестрички и братца подруги. А вот глазенки у Ани прищурены, что, вообще-то, плохой признак. Ежели применительно сравнение с птицами, то на фоне «индюка» и «гусыни», Анька напоминала коршуна, приготовившегося атаковать беззащитную добычу. Николай мальчишка крепкий, но Анька станет бить прямо в глаз.

Еще немножко, и кто-то завтра отправится на учебу с синяком под глазом. И это, понятное дело, будет не наша общая сестричка…

— И что за шум? — поинтересовался я, подходя к столу и, как бы между прочим, обхватывая Аньку за плечи. Точно, девчонка напряжена. Погладив сестричку по спинке, тихонько сказал на самое ушко:

— Ань, у Николая завтра первый учебный день, встреча с друзьями. Не порти парню праздник. И Лена обидится.

— Ваня, ну что ты сразу… — пробурчала барышня, но расслабилась. Посмотрев на «птиц», хмыкнула: — Полина и господин кадет не могут договориться, что важнее — господин Фет или господин Некрасов.

Ох ты, вечный спор сторонников «чистого искусства» и сторонников «гражданской лирики». И чего же мирным-то путем не могут договориться?

— Иван, ну хоть ты им скажи, — нервно обратился ко мне Бравлин-младший. — Настоящая поэзия должна приносить пользу, она обязана отражать чаяния общества, вести людей к мысли о необходимости облегчить труд, вести к достижениям! А чистое искусство — это искусство для мотыльков! Оно бессодержательное и бессвязное.

— Предназначение искусства — взывать к чувствам человека, очищать душу от всего наносного, — парировала Полина. — А взывать к грубостям, выставлять напоказ трудности бытия — это не поэзия, а рифмованная проза! Пишите очерки, и не лезьте в поэзию.