Лекарь Фамильяров. Том 12 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 17

— Мих… — сказал он.

— Помолчи, — перебил его я. — Рассрочка означает, что человек с тетрадкой полгода помнит адрес клиники и имеет повод приходить. Мне не нужен повод, мне нужно, чтобы этот адрес у него из головы вылетел. Закрытый долг забывается быстро. Открытый висит годами и всё это время работает поводом.

Саня переступил с ноги на ногу.

— Плачу я, — сказал я. — Лично я, из своих, мимо клиники и мимо кассы. В бухгалтерию это не пойдёт и в книге не появится. Ты отдаёшь мне частями из зарплаты, сколько сможешь, я буду сам записывать, и это между нами двоими.

— Да я… — не успел договорить Саня.

— И условие, — сказал я. — Если к тебе на улице подойдёт кто-нибудь из них, хоть один раз, хоть просто поздороваться, — ты говоришь мне в тот же день. Не через неделю, не после того, как разберёшься сам. В тот же день. Понял?

— Понял, — сказал Саня. — Мих, слушай. Я ж не для того рассказывал, чтоб ты…

— Я знаю, для чего ты говорил, — сказал я. — Ты вообще рассказывать не собирался.

Он засопел.

— Они бы его там бросили, — сказал он наконец, глядя на лежащего Кувалду. — Утром бы утилизировали, так и сказали. А я… ну не мог я, Мих. Он же живой.

— Знаю, — сказал я.

Мы постояли молча.

— А кому ты… — Саня замялся. — Ну, расскажешь?

— Никому, — сказал я.

— А Ксюхе? — спросил Саня.

— Ксюша при этом разговоре не была, — сказал я. — Но она умная и она уже всё поняла, кроме подробностей. Их от меня она не получит.

Он кивнул.

— Веди зверя в тепло, — сказал я. — Холодно, а у него сустав.

Олеся приехала в восьмом часу с двумя пакетами контейнеров.

В холле немедленно запахло домом. Гречка с мясом и какая-то запеканка, всё это в контейнерах с крышками разного цвета, потому что подбирать их одинаковыми у нас никогда не получалось.

— Ешьте, — велела она, расставляя на стойке. — Все ешьте. Я знаю, что вы тут с утра голодные.

Спорить с ней в такие моменты бесполезно, поэтому мы ели.

— Марина настил приняла, — сообщила Олеся, разливая чай. — Вчера вечером ходила, топала по нему каблуком по всей длине, я думала, доски проломит.

— И как? — спросил я.

— «Нормально сделано, пусть работает». Это высшая похвала, — сказала Олеся. — Она так про своего повара за четыре года один раз сказала.

Саня выпрямился над контейнером.

— Правда? — спросил он.

— Правда. Придралась только к одному, — Олеся сделала паузу. — К порогу. Он у тебя вышел на два сантиметра выше пола, и она сказала, что за такой порог официантка с подносом зацепится один раз, а потом счёт за посуду тебе выставят.

— Она права, — сказал Саня, помрачнев. — Я его завтра сниму и переберу.

— Она так и знала, что ты это скажешь, — ответила Олеся. — Просила передать, чтобы приходил в среду, у неё как раз тихий день.

Про лежанку с золотой вышивкой Олеся не сказала ни слова, потому что та лежала в новой пет-зоне на почётном месте, и половина завсегдатаев уже успела поспорить у стойки, правильно ли на ней написано.

Вечерняя работа шла вокруг нас.

Смолина набирала шприц для Киселя, второй заход по схеме. Денисов менял повязку Дизелю в палате, и оттуда доносилось глухое ворчание, потому что пёс с самого поступления рычал на всех, кто к нему подходил с бинтом.

— Кирилл, дай сюда, — сказала Смолина, проходя мимо с лотком.

Ворчание прекратилось.

Через открытую дверь я увидел, как шестьдесят килограммов боевой собаки укладывает морду на кушетку и подаёт ей переднюю лапу добровольно, сам, без всякой просьбы.

— Он вас боится, что ли? — спросил Денисов.

— Он у меня дома жил, — сказала Смолина. — Он знает, что торговаться со мной бесполезно.

Из угла холла выбрался Рогалик.

Грелень выкатился на середину, остановился и повёл головой из стороны в сторону, как поворачивают антенну. Постоял. Потом двинулся прямиком через весь холл к столу, за которым Денисов, вернувшись из палаты, разложил перед собой распечатку сроков ответа на запросы Комаровой и зубрил их вслух, водя пальцем.

Рогалик дошёл до его ботинок и лёг на них сверху.

Всем весом, поперёк обеих, придавив к полу и включив урчание на средних оборотах.

— Это что? — спросил Денисов.

— Это диагноз, — сказал я.

— Я не напряжён, — ответил он.

— Кирилл, у тебя третий срок подряд читается вслух, — сказал я. — На «десять рабочих дней» ты повысил голос.

Денисов посмотрел вниз, на меховой батон, лежащий на его ботинках. Попробовал подвинуть ногу. Батон переехал вместе с ногой и лёг обратно.

— Ладно, — сказал Денисов и вернулся к распечатке, продолжая читать вслух, только тише.

Телефон зазвонил в половине девятого.

Номер был незнакомый, городской.

— Михаил Алексеевич? — сказал в трубке знакомый голос, и заикание в нём слышалось отчётливо. — Это Г-гадицкий. Вениамин. Простите ради бога, что так поздно, я знаю, что поздно, но Владимир Константинович велел позвонить лично и я не мог раньше, у нас вечерние замеры…

— Веня. Спокойно, — сказал я. — Что с пациенткой?

— Всё хорошо! — выпалил он. — Показатели ровные весь день, температура норма, оба доступа сухие. Ела сама, дважды, второй раз с руки Владимира Константиновича. По петле изменений нет.

— Дренаж? — спросил я.

— Владимир Константинович снял в шесть вечера, — сказал он. — Сказал, вы разрешили, если отделяемого не будет.

— Правильно сделал, — сказал я.

— И ещё, — Веня набрал воздуха. — Он просил напомнить, завтра в десять.

— Буду, — сказал я.

— Я записал в ленту, что напомнил, — сообщил Веня. — Он велел записать, что напомнил, потому что вы вчера уехали и он не был уверен…

— Веня, — сказал я.

— Да? — ответил он.

— Спасибо, что позвонил, — сказал я.

В трубке помолчали.

— Да не за что, — сказал Веня и отключился.

Смолина ушла в начале десятого, поставив Киселю второй заход и записав время в карту. Денисов собрал распечатку со сроками, сложил её в папку и забрал с собой, потому что собирался дописывать ответ дома.

— Первый вариант привезу к обеду, — сказал он от двери. — Если ночью что, звоните, я на телефоне.

Я доел, отодвинул контейнер и объявил решение, которое принял ещё в смотровой, над картой.

— Я ночую здесь, — заявил я.

Олеся посмотрела на меня и ничего не сказала. Она давно научилась различать, когда я говорю «останусь на пару часов» и когда объявляю.

— Если это повторится, — начал я, — то хочу видеть, как. Своими глазами, с первой секунды: как зверь встаёт с места и что он при этом делает.

— Я с тобой, шеф, — сказал Саня.

— Я его не оставлю, — сказала Ксюша.

Они посмотрели друг на друга через стойку, и оба одинаково быстро отвели глаза.

Олеся собрала пустые контейнеры в пакет.

Уходя, она задержалась у двери и оглянулась на Саню, который в этот момент прилаживал вторую подушку на диван в холле. Взгляд у неё был тёплый и всё понимающий, и я, честно говоря, не знаю, что именно ей успела сказать Ксюша и в каких выражениях, но, судя по этому взгляду, сказано было достаточно, чтобы Олеся считала Саню пострадавшим за хорошее дело.

— Не геройствуйте тут, — сказала она мне на прощание.

Стационар мы заперли в половине одиннадцатого.

Нюша получила два яблока авансом, кроме того возмутилась, что подстилку ей перенесли из студии в общий угол, и через десять минут заснула. Кисель спал в коробке. Кувалда лёг в дальнем углу и вытянул лапу, а Пуховик лёг в двух метрах от него, мордой к двери.

Паскаль переехал в холл и устроился на верхней полке у стойки, откуда долго и обиженно комментировал переселение, пока Ксюша не принесла ему грелку.

Ключ Ксюша убрала в карман халата и застегнула карман на пуговицу.

Верхний свет мы погасили в одиннадцать.

В холле горела одна лампа, дежурная, над стойкой.

Феликс сидел на спинке стула, поставленного посреди прохода так, чтобы его было видно от дивана, и из коридора старого крыла, и от двери в новое. Место ему указали, и он на нём сидел.