Лекарь Фамильяров. Том 12 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 16

— Товарищ Покровский, — сказал он. — Прошу вас о следующем.

— Слушаю, — сказал я.

— Прошу запирать меня на ночь в стационаре, — он чеканил слова, и голос у него держался только за счёт этого чеканья. — Дверь на ключ, ключ мне не выдавать ни при каких обстоятельствах. При любых моих просьбах и ссылках на устав, не выдавать. Особо подчёркиваю, даже если я буду настаивать.

В ординаторской стало тихо.

— Ты боишься, что если позовут, ты не удержишься, — сказал я.

— Так точно, — ответил он.

— И что попросишь ключ, — сказал я.

— Я не знаю, что я сделаю, — сказал Феликс. — Свинья, судя по докладу, шла на человека и продолжала идти. Я не свинья, я птица, у меня есть клюв и когти, и я вешу килограмм. Если я в таком состоянии окажусь у запертой двери рядом с Ксенией, я не могу гарантировать…

Он оборвал фразу и уставился в стол.

— Стационар запирается на ночь в любом случае, — сказал я. — Там будут Нюша, Паскаль, Кисель и Кувалда, и там же будет Пуховик. Тебя я туда не отправлю.

Феликс поднял голову.

— Ты спишь в холле, — сказал я. — На спинке стула у стойки, на виду. Свет дежурный, Саня на диване в шести шагах, я в ординаторской с открытой дверью. Если с тобой что-то начнёт происходить, кто-нибудь из нас это увидит, а из-за запертой двери мы не увидим ничего.

— А хамелеон? — спросил Феликс.

— Хамелеон ночует с тобой, в холле. Двое говорящих на виду лучше, чем двое за запертой дверью.

Он молчал.

Для коменданта это было понижением. Место на антресоли он выбирал сам, обстукивая стену клювом, и спускаться оттуда в холл, на общее обозрение, под дежурную лампу, для него означало примерно то же, что для человека, спать в коридоре у всех на проходе.

— Разумно, — сказал Феликс. — Принято.

Он полетел в холл занимать позицию, хотя до ночи оставалось ещё часа четыре.

Во дворе было холодно, фонарь над крыльцом горел через раз.

Саня выгуливал Кувалду, на коротком поводке, как ему велели, шагом, по кругу, вдоль стены и обратно.

Пёс шёл на трёх лапах.

Правую заднюю он нёс, едва касаясь земли пальцами, и на каждом повороте приседал на левую, компенсируя. За сутки на препаратах отёк в суставе спал, температура упала на градус с лишним, и утром он впервые за двое суток поел сам, но лапу так и не ставил.

На четвёртом круге Кувалда остановился.

Он постоял, перенёс вес назад, примерился и опустил правую заднюю на асфальт.

Целиком. Всей стопой.

Саня застыл с поводком в руке и перестал дышать.

Пёс сделал шаг. Потом второй. Третий и четвёртый, ровных, с нормальной опорой на все четыре, и только после этого снова присел на правую и остановился.

— Ты наступил, — сказал Саня шёпотом. — Ты наступил, слышь? Сам!

Кувалда посмотрел на него.

— Ты вообще красавчик, братан, — Саня присел рядом с ним на корточки и почесал его за целым ухом. — Ты понял, что сделал, нет? Четыре шага. Я считал. Я доку скажу, он такое любит, ему цифры давай.

Дверь клиники открылась, и на крыльцо вышла Ксюша.

Она была в кофте, накинутой поверх халата, и куталась в неё, обхватив себя руками. Постояла на верхней ступеньке, глядя во двор.

— Ксюх! — Саня поднялся. — Ксюх, иди сюда, он лапу поставил! Сам поставил, четыре шага сделал, я не вру!

— Молодец, — улыбнулась Ксюша.

Она не посмотрела на собаку.

Она смотрела на Саню, и смотрела так, как смотрят, когда решение принято заранее и осталось только произнести.

— У тебя скула синяя, — сказала она.

— Ну упал я, — ответил Саня.

— Джинсы были в грязи по колено. Куртка в глине. Ты вчера пришёл в два часа ночи, и тебя не было двенадцать часов, — она говорила ровно, перечисляя, будто зачитывала лист наблюдений. — Ты рассказал всем про яму. Про корешей, про то, как ты орал, про бой, про то, как они убежали.

— Так и было, — сказал он.

— Я знаю, что так и было, — Ксюша спустилась на одну ступеньку. — Только ты пропустил кусок. Между «они убежали через гаражи» и «собаку мне отдали». Ты про всё говорил подробно, а тут перескочил.

Саня открыл рот.

— Да там неинтересно, Ксюх, — сказал он. — Постояли, поговорили, я попросил, они отдали. Скучное всё.

— Скучное, — повторила Ксюша.

— Ну да, — сказал Саня.

Ксюша молчала какое-то время.

— Я пропуск слышу, Саня, — сказала она. — Я целый день сидела и слушала твоё молчание в телефоне. Так что не надо мне про скучное.

Она поправила кофту на плечах.

— Не хочешь, не говори, — сказала она. — Это твоё дело. Я сама спрашивать не буду.

И развернулась к двери.

Саня стоял внизу, у крыльца, с поводком в левой руке.

Правая была в кармане куртки, где во внутреннем шве, лежал маленький свёрток из лавки, который он таскал с собой вторые сутки. Пальцы сжались на нём.

Он открыл рот.

— Ксюх, — сказал он.

— Что? — спросила она.

Она остановилась в дверях, спиной, положив ладонь на косяк.

Саня посмотрел на её спину, на дверь, на собственный кулак в кармане.

— Спокойной ночи, — сказал он.

— Спокойной, — ответила она.

Дверь закрылась.

Глава 8

Я стоял в тамбуре с бумагами в руках и придержал эту дверь, потому что Ксюша чуть не снесла меня ею с крыльца.

— Ой. Извините, — сказала Ксюша.

— Ничего, — ответил я.

Она прошла мимо, и я вышел на крыльцо.

Финал разговора я слышал целиком, потому что вышел в тамбур с папкой ровно на середине. Уходить обратно было поздно, а выходить во двор, значило прервать.

Саня стоял внизу и на моё появление даже не удивился.

Кувалда посмотрел на меня, тяжело вздохнул и лёг на асфальт, вытянув больную лапу.

— Он лапу поставил, — сказал Саня. — Четыре шага. Полная опора, я смотрел.

— Хорошо, — кивнул я. — Значит, отёк ушёл. Завтра увеличим прогулку до семи минут, но бегать всё равно нельзя.

— Понял, — сказал Саня.

Я спустился и встал рядом.

— Теперь про долг, — сказал я.

Саня дёрнулся.

— Не начинай, — сказал я раньше него. — Я сейчас скажу, а ты слушай. Бойцовых псов на промзоне никто никому не отдаёт просто так, даже покалеченных. Их забивают или продают, а постороннему человеку в руки с цепью не вручают. Тебе вручили.

Он молчал.

— Дальше, — продолжил я. — На стрелке сорвался банк. Те, кто ставил, убежали. Значит, разница осталась висеть, а висеть ей больше не на ком, потому что из всех, кто пришёл с той стороны, на площадке остался ровно один человек, — я посмотрел на него. — Двенадцать часов, Саня. Из них полтора часа между гаражами и клиникой, о которых ты никому не рассказал. Что ты им подписал?

— Ничего я не подписывал, — Саня ковырнул асфальт носком кроссовка. — У них не подписывают. У них тетрадка.

И дальше он всё выложил.

Бытовку с обогревателем на одной спирали. Человека лет сорока с обычным лицом и тетрадью в клетку. Как ему объяснили расклад по столбикам, спокойно, без угроз. Сумму. Рассрочку с первым платежом через две недели. Как он попросил собаку и как ему её отдали за ноль, потому что дохлятина.

И последнюю фразу, сказанную на прощание.

— «Платишь по графику, живёшь спокойно», — повторил Саня. — И это. «Я знаю, где ты работаешь».

Я стоял и считал деньги. Конверт Дронова Люба оприходовала в кассу как оплату консультации сторонней организации, и из него уже ушли Алишер, пошлины и препараты Киселя. Трогать эти деньги нельзя, любой расход из кассы попадает в книгу, ее через месяц придёт смотреть Комарова, и объяснять ей строку на такую сумму я никак не смогу.

Значит, свои.

У меня оставалось отложенное с частных вызовов, и после этого разговора оно должно было закончиться.

— Сумму назови ещё раз, — попросил я.

Он назвал.

— Хорошо, — сказал я. — Слушай решение. Долг закрывается одним платежом, целиком, в ближайшие дни. Не в рассрочку.