Измена дракона. Ненужная жена больше не вернется (СИ) - Сантос Ангелина - Страница 13

Когда дочь вернулась, лицо у нее было влажным. Платок она держала в руке.

— У тебя наверху совсем маленькая комната.

— Мне хватает.

— Ты говоришь так, будто тебе все это нравится.

Я подняла платье за плечи.

— Мне здесь есть где спать и работать. Сейчас для меня это важно.

Мира взяла платье и ушла за ширму. Я положила рядом с зеркалом игольник и мерную ленту.

— Поможешь? — позвала дочь.

Я подошла и придержала спинку, пока она поворачивалась к зеркалу. Временная застежка не держала верх как следует; я сколола ткань и поправила шов на талии.

Сливочный шелк шел Мире. На фоне светлого платья ее глаза казались темнее, а открытая шея — тоньше, чем в повседневной одежде. Она посмотрела на себя в зеркало, провела ладонями по юбке и чуть выпрямилась.

Я помнила этот жест. Она так же стояла перед зеркалом, когда мы впервые приложили к ней купленную ткань.

— Здесь хорошо? — спросила я, проверяя, не давит ли под рукой.

Мира подняла локоть.

— Да.

Я попросила ее пройти несколько шагов, потом повернуться. На левом плече ткань легла хуже, чем я ожидала. Нужно было поправить наметку. Я взяла булавку и остановилась: руки заметно дрожали.

Мира смотрела на меня через зеркало.

— Ты все равно думаешь, что я пришла из-за платья.

— Я сейчас думаю, как поправить тебе плечо.

— Но ты это сказала.

Я опустила руку с булавкой.

— Сказала.

Она отвернулась от зеркала.

— Ты же сама помогала нам общаться с Вереной. Говорила, что я могу позвать ее, когда захочу. А теперь я не знаю, можно ли вообще произнести при тебе ее имя.

Я положила булавку в игольник.

— Ты можешь с ней встречаться. Можешь любить ее. Я не стану просить тебя перестать. Но я не смогу слушать о ней так же спокойно, как раньше. Пока не смогу.

— А я должна делать вид, что мне не хочется с ней общаться?

— Нет. И я не должна делать вид, что мне не больно. Нам придется привыкнуть к тому, что теперь это так.

Мира обхватила себя руками. Юбка сдвинулась, потянув временный шов на талии.

— Осторожно, здесь пока наметка, — сказала я и тут же пожалела: дочь резко подняла на меня глаза.

— Я помню.

Я снова потянулась к плечевому шву, но дочь смотрела на меня с таким обиженным недоверием, что я остановилась. Пришлось отложить булавки.

— Давай сегодня снимем платье, — сказала я. — Я не смогу сейчас сделать примерку как следует.

Мира молча повернулась спиной. Пока я вынимала булавки, она смотрела в окно. Я старалась не касаться ее кожи: боялась, что дочь снова отстранится, а я не сумею это скрыть.

За ширмой зашуршала ткань.

— Что теперь будет с платьем? — спросила она оттуда.

— Я его закончу. Оно твое, Мира. Я не передумала тебе его шить.

Она ничего не ответила.

— Когда захочешь прийти на другую примерку, напиши, — добавила я. — Договоримся о времени. Сегодня мы обе слишком расстроены.

Дочь вышла в своем платье. Свадебное держала на согнутой руке, поддерживая юбку второй ладонью. Я забрала его и положила на стол.

Мира надела накидку, не сразу попав крючком в петлю.

— Я не знаю, когда приду.

— Я понимаю.

Она посмотрела на кулек с выпечкой.

— Ты хоть поешь. Ты с утра что-нибудь ела?

Я кивнула, хотя уже не помнила, был ли завтрак. Хотелось обнять ее еще раз, но я не решилась сделать это первой.

У двери Мира остановилась.

— Я пойду домой.

— Хорошо. Доченька…

Она обернулась. Я смотрела на нее и пыталась найти слова, которые не потребовали бы немедленного ответа.

— Я рада, что ты пришла.

Мира прикусила губу, потом кивнула и вышла.

Я закрыла дверь не сразу. Смотрела, как она проходит через двор, придерживая накидку у горла. Возле ворот дочь остановилась, будто хотела оглянуться, но потом свернула на улицу.

Я вернулась к столу. Платье лежало так, как я его положила, с подвернувшимся рукавом. Под ним осталась мерная лента.

Мне хотелось пойти за Мирой. Позвать, сказать, что я вовсе не считаю ее равнодушной, что не могла снова оправдываться за то, что ушла. Но я представляла, как догоняю ее у ворот и снова начинаю объяснять. Она будет плакать посреди улицы, а я опять скажу что-нибудь не то.

Я села и закрыла лицо руками.

До прихода дочери я боялась, что она перестанет называть меня мамой. Она называла. Обнимала. Заметила, что я не ела. И все равно просила вернуться туда, где мне было невыносимо оставаться.

Я не знала, как вместить все это в один разговор.

Кулек я открыла, когда выпечка давно остыла. Отломила небольшой кусочек, потом еще один. Корица пахла так же, как всегда. Я сидела рядом с недошитым платьем дочери и ела принесенную ею булочку, стараясь не думать, что сейчас Мира рассказывает отцу.

На следующее утро я оставила возле входа записку, что откроюсь после полудня, и пошла в городскую контору.

Накануне я дважды проверила документы. Теперь все равно остановилась возле крыльца, раскрыла сумку и посмотрела, на месте ли папка. Из ее края выглядывало свидетельство о рождении. Я поправила бумагу и поднялась по ступеням.

Рейнар уже ждал в приемной. Когда я вошла, встал и убрал свою папку со скамьи, освобождая мне место.

— Доброе утро.

— Доброе.

Я села. На нем был темный сюртук, в котором он обычно ездил по делам. Манжеты застегнуты, волосы аккуратно убраны. Он повернулся ко мне, и я уловила знакомый запах мыла.

Еще две недели назад я могла поправить ему воротник, не задумываясь. Сейчас следила, чтобы наши рукава не соприкасались на узкой скамье.

— Мира вчера вернулась расстроенная, — сказал он негромко.

— Я знаю. Мы тяжело поговорили.

— Она сказала, ты считаешь, что ей нужно только платье.

Я прижала папку к коленям.

— Я обидела ее. Сказала лишнее.

Рейнар посмотрел на меня, будто собирался продолжить, но я заговорила раньше:

— А она рассказала мне, что ты говорил с ней еще до поездки к Оскару. Будто мы давно решили разойтись. Что я сама хочу уехать и вернуться к работе.

Он отвел взгляд к двери писца.

— Я хотел ее подготовить.

— К чему? Я тогда еще ничего не знала.

— Лидия, ты же понимаешь, я не мог сразу сказать дочери…

— Но мог сказать, что мы все обсудили. И когда я ушла, она решила, что я сама согласилась, а потом вдруг передумала. Ты так ей объяснял?

Рейнар потер пальцем переносицу.

— Я говорил, что мы стали дальше друг от друга. Что тебе, возможно, захочется своей жизни. Мира могла понять это иначе.

Я посмотрела ему в лицо. Мне было знакомо это осторожное «могла понять». Вчера дочь повторяла его слова с такой уверенностью, что я видела, какого труда ей стоит поверить мне.

— Она не придумала, что я собиралась уехать. Я действительно хочу работать. Теперь. Но тогда я готовилась к свадьбе дочери и думала, что после нее у нас с тобой будет больше времени друг для друга.

Он опустил глаза на мои руки.

— Я должен был поговорить с тобой раньше.

— Да. Со мной. Прежде чем объяснять дочери, чего я якобы хочу.

В приемную вошел служащий и попросил нас пройти. Я поднялась, не дожидаясь, пока Рейнар подаст руку.

Писец был тот же, с рыжеватой бородой. На столе уже лежали наши бумаги. Он сверил имена, спросил, сохранилось ли мое решение, и я ответила, что сохранилось.

Рейнар сел рядом. Когда писец дошел до условия о выплате, муж вынул из папки квитанцию и положил перед ним.

— Деньги внесены утром. Полная сумма по договору.

Писец проверил отметку и кивнул.

Я смотрела на квитанцию. До этой минуты мне казалось, что Рейнар еще попытается отложить оформление, найти какую-нибудь причину подождать. Но он пришел вовремя и внес всю сумму.

Писец повернул ко мне следующий лист.

— Сведения верны? Прочитайте, пожалуйста, прежде чем подписывать.

Я читала медленно. Дата нашего брака, имена, основание расторжения, сумма выплаты. В одной строке было слишком тесно, и окончание моей фамилии почти упиралось в край.