Там леший бродит (СИ) - Конычев Игорь Николаевич - Страница 21

— А может это остальные не такие, а я вполне себе такой? — вопросом на вопрос ответил я, вытирая губы и усы после сытного угощения. Несмотря на человеческий облик, аппетит у меня зачастую просыпался звериный, так что целая миска каши исчезла в мгновение ока.

— Может и так, — согласился домовой. — Но это сейчас значения особого не имеет.

— А что имеет? — закончив с едой, я принял из рук кикиморы чашу со студеной водицей, которая, благостью водяного, всегда оставалась чистой и прохладной внутри колодца, что находился у меня во дворе. Стоило сделать глоток, как по телу растеклась волна свежести и спокойствия.

— То, что я удумал! — торжественно провозгласил Кузьмич и вскочил, уперев палец в потолок. — Появилась у меня мысля, как царевну разбудить.

— А я вот думаю, может и не будить ее вовсе? — пригладив усы, я посмотрел в окно как раз в тот момент, когда первые капли заколотили по подоконнику. — Пусть спит, да сил набирается. Как захочет, так и проснется.

— А ежели не захочет? — теперь пришел черед Кузьмича отвечать вопросом на вопрос. — Мало ли, что ей в голову взбредет? А может она и не в себе вовсе? Надобно все проверить. — Он даже ногой топнул для убедительности.

— И что у тебя за идея? — не отрывая взгляда от темного неба, нехотя спросил я.

— Забавушке одуванчики завсегда нравились. Авось она их аромат учует и пробудится?

Я лишь рукой махнул.

— Одуванчики и им подобные цветут в начале лета. Уже поздно для них.

— Ты леший или кто? — растворившись в воздухе, Кузьмич материализовался уже на столе рядом со мной. Запоздало спохватившись, он спрыгнул на пол, выудил из кармана засаленную тряпку и принялся оттирать столешницу не забывая поплевывать на нее для пущей чистоты. — Одуванчики ей по сердцу всегда были. Их еще ее мать любила. С Забавой под сердцем она постоянно за частокол ходила гулять. Там их в начале лета целое поле. И когда царицы не стало, Забава ее любовь переняла. Она случалось до темна в поле гуляла, плела венки и себе, и братьям и пела песню. Грустная такая…

— Забава или песня? — уточнил я на всякий случай, а сам подумал, что это может сработать. В конце-концов привычными методами скверна не лечилась и как-то подавляла сознание носительницы. Возможно сильный эмоциональный триггер именно то, что нужно.

Чащу за открытыми настежь окнами озарила вспышка молнии, а затем громыхнуло так, что разом притихла вся лесная живность. Дождь припустил с утроенной силой, стремительно превращаясь в настоящий ливень. Поднявшийся ветер подхватил россыпь холодных брызг и швырнул их в дом. Часть попала на Дусю, и та сразу же начала отряхиваться, словно кошка. Домовой покачал головой, подкрутил усы, и ставни сами собой тотчас захлопнулись.

— Обе, — вздохнул Кузьмич и уставился на меня с надеждой. — Ну что, сможешь поле одуванчиков в конце лета устроить?

— Это против законов природы, — начал было я. — В ней же все взаимосвязано и…

— Пустомеля, — брякнул Кузьмич.

Дуся чуть челюсть на пол не уронила.

— Чего? — услышанное изумило и меня. Будто бы не в привычках домового было так откровенно хамить кому бы то ни было. Ну, разве что Дусе…

— Ты и ежа-то голым задом не напугаешь, — продолжал меж тем Кузьмич.

— А вот тут ты ошибаешься, — вставил-таки я. — Ежи весьма ранимые и пугливые. Голым задом их не только напугаешь, но еще и психологическую травму нанесешь.

— Не суть, — отмахнулся домовой. — Какой ты леший, коли простых одуванчиков вырастить не в силах?

— Понял, — я щелкнул пальцами. — Ты меня на слабо берешь, что ли? Мне, по-твоему, сколько лет? Семь?

— Да хоть семь, хоть сто семь, — Кузьмич упер руки в боки. Видимо, Дуся в конец его доконала, сделав слишком уж раздражительным. — Каждый леший такое устроить может окромя тебя.

— Ты же сам недавно дал понять, что раньше с лешими дел не имел.

— Имел не имел, — отмахнулся домовой. — Подавай сюда одуванчики!

Черта с два я бы купился на столь очевидную провокацию, если бы в этот миг Забава не начала метаться на кровати и стонать. Я, Дуся и Кузьмич мигом оказались у ее кровати и озадаченно переглянулись.

— Чего с ней? — засуетился домовой, принявшись бестолково топтаться на месте.

Дуся зачем-то начала за ним повторять.

Я оттеснил их, сел на край кровати и осторожно положил ладонь на лоб девушки. Ее кожа оказалась влажной и очень горячей. О том, чтобы попробовать дать больной отвар или иное лекарство и речи не шло — ее побледневшие губы отказались плотно сжаты, а зубы под ними скрипели так, что перебивали бушевавшую за стенами непогоду. Глаза под сомкнутыми веками бегали из стороны в сторону, руки и ноги мелко дрожали. Грудь ходила ходуном так, что даже шкуры шевелились. Одним движением я отбросил их в сторону.

— Надо ее охладить. Несите воду.

— Поле, — снова взялся за свое домовой. — Из одуванчиков. Последняя наша надежда.

— С чего ты взял⁈

— Сердцем чую! — стоял на своем Кузьмич.

— Да чтоб тебя! — я попробовал аккуратно разжать сомкнутые челюсти Забавы, но едва не остался без пальцев. Можно было попытать счастья еще раз, но надавив слишком сильно, я мог бы сломать девушке челюсть. У меня не было иного выхода, кроме как попробовать напоить больную отваром, а для этого…

Стоило мне вновь потянуться к девушке, как отростки выглянули из-за ее спины и угрожающе затрепетали, напоминая ядовитых змей. Я рыкнул на них, но скверна и не подумала отступать. Наоборот, она начала разрастаться.

— Что делается-то, что делается! — заголосил Кузьмич, не зная, то ли спрятаться под кровать, то ли попытаться сделать хоть что-то полезное.

— Воду несите холодную и ткань. Компресс… — краем глаза я заметил, что обычно услужливая Дуся не сдвинулась с места. Как и домовой, она смотрела на меня с мольбой. Всем было понятно, что традиционной медициной тут не отделаешься. Нужна помощь леса.

Я колебался лишь секунду.

— Ладно, — выпрямившись, я легко поднял на руки почти невесомое девичье тело. Лозы скверны тут же оплели мои кисти и впились в кожу острыми жалами. Но я не обращал на них никакого внимания, широко шагая к выходу.

Дуся и Кузьмич одновременно ринулись вперед. Они распахнули предо мною дверь и застыли на пороге в ожидании чуда. Хотел бы я верить в него так же сильно, как эта парочка…

— А почему бы и нет? — спросил я сам себя и шагнул сквозь лес.

Миг, и мы с Забавой оказались на большой поляне. Это место было мне знакомо. Оно находилось на юге моих владений, в нескольких днях пути от избушки. Но это если речь шла об обычном смертном. Такой мог и вовсе не дойти, а вот мне потребовалось всего два удара сердца.

Решительно выйдя на середину поляны, я положил девушку в высокую траву. Терзавшие мои руки отростки скверны поначалу еще цеплялись за кожу, но потом отпустили и затаились. Мне почудилось, что это хороший знак. Опустившись рядом с девушкой на колени, я впился пальцами в мокрую от дождя землю, ее податливые комья расступились под моими пальцами.

— Лес великий, — громко произнес я. — Лес древний. Лес могучий. Внемли своему хранителю. Яви мне чудо, на которое лишь ты способен.

Деревья вокруг поляны принялись раскачиваться на ветру и низко гудеть. Лес откликнулся на мой зов, земля зашевелилась подо мной. Один за другим между травинками прорастали и распускались желтые цветы. Их было великое множество. И вскоре единый желтый ковер устлал всю поляну, чуть приподняв лежавшую на нем девушку. Налетевший вновь ветер наполнил мои легкие чуть горьковатым запахом.

— Благодарю и… — договорить я не успел.

Забава на мгновение замерла, а потом судорожно вдохнула и резко села. Отростки за ее спиной подались следом, но одуванчики обвили их и вырвали, навсегда оставив где-то под желтым покровом.

— Одуванчики, — резко выдохнула девушка, ошарашено озираясь. Ее пальцы судорожно сжались, срывая желтые цветы. Царевна подняла ладони к лицу и глубоко вдохнула, но в этот раз уже куда спокойнее. — Одуванчики, — повторила она с блаженной улыбкой.