Там леший бродит (СИ) - Конычев Игорь Николаевич - Страница 20

Стоило мне удариться о землю и стать человеком, как рябинник тут же опустился на моё плечо и деловито потоптался по нему тонкими лапками, шурша листьями на плаще. Ему уже не терпелось продемонстрировать свои вокальные навыки. Оно и не мудрено — молодой дрозд страшно гордился, что сам леший попросил его об услуге. Истинной причины моей просьбы пташка не знала, но ей и незачем.

Мой пернатый гость закудахтал.

— Рано, — спокойно сказал я ему, не желая пусть и временно, но глохнуть на одно ухо. Слух у меня животный, чуткий и ещё мне пригодится.

Например, чтобы услышать, как в избе возмущённо пыхтит Кузьмич. Он был чем-то настолько увлечён, что даже не заметил возвращение хозяина дома.

Толкнув дверь рукой, я переступил порог.

— Чего так долго⁈ — вместо приветствия завопил домовой. — Уйми её скорей, не то я за себя не ручаюсь.

Уже зная, что увижу внутри, я неспешно вошёл в комнату, где спала царевна. Девушка всё так же безмятежно посапывала под тёплыми шкурами, тогда как стоявший на краю кровати Кузьмич подобным спокойствием похвастаться не мог. Он был помят, всклокочен и дышал так, словно только что пробежал марафон.

У изголовья кровати застыла Дуся. Выглядела она не лучше, дышала часто и отчего-то икала. В руках она держала гребень с обломанными зубчиками, которым, видимо, истово желала расчесать ничего не подозревающую Забаву. Но Кузьмич стойко держал оборону и ценой своих нервов и здоровья не подпускал упрямую кикимору к моей гостье.

— Веселитесь? — я подошёл к окну и выглянул наружу. Вот-вот должна была начаться гроза, что преследовала меня по пятам от самого Тридевятого царства.

— Сам-то не видишь? — заворчал Кузьмич, не сводя глаз с кикиморы. — Уйми её!

Дуся злобно зашипела, видимо, прося убрать вредного старика с кровати и позволить ей превратить нашу спящую красавицу в чудовище. Иначе кикимора не могла.

Рябинник ловко перескочил с одного моего плеча на другое и, склонив голову набок, принялся с любопытством рассматривать склочных коротышек.

— Не обращай на них внимания, — посоветовал я пташке. — Они всегда такие.

— Вот и не всегда! — заартачился домовой, и кикимора поддержала его чередой уверенных кивков. — Я вообще таким не был, пока сюда не пришел на свою беду.

— Ну а раз сам пришёл, то терпи, — я тяжело опустился на стул. Последние дни выдались уж слишком беспокойными.

— Токмо тем и занят, — скрестил руки на груди Кузьмич. — А это кто с тобой? — он наконец заметил птицу на моём плече.

— Дрозд-рябинник, — представил я гостя. — Прилетел спеть для царевны Забавы.

Птичка важно кивнула и запрыгнула мне на голову.

— Ты же за заморской певчей птицей ходил. — С укором произнёс домовой.

— Ну, извиняй, была только эта.

Рябинник возмущённо затрещал и нахохлился.

— Ну-ну, не серчай, — примирительно сказал я ему.

Дрозд снова закудахтал, словно он курица какая, а потом издал череду щелчков.

— Не ахти, конечно, но может чего и получится, — оценил Кузьмич набор совершенно не мелодичных звуков.

Дуся, в отличие от домового, прониклась пением рябинника настолько, что едва не пустилась в пляс. Кикиморе эта какофония совершенно не иронично слышалась чудесной мелодией.

— Никогда её не пойму, — сокрушенно покачал седой головой Кузьмич. — Как учудит что, так думаешь, ну всё, хуже-то некуда. Ан нет.

— Ты привыкнешь, — успокоил я его.

— Того и страшусь, — домовой ещё раз поглядел на кикимору, поморщился и обратился ко мне:

— Давай уже Забаву будить.

Я мысленно объяснил рябиннику, что от него требуется. Едва заслышав о том, что будить нужно не абы кого, а целую царевну Тридесятого царства, дрозд раздулся от важности. Взмахнув крыльями, он соскочил с моего плеча и уселся на спинку кровати и набрал в грудь побольше воздуха. Не успел я подумать о том, что следовало бы заткнуть уши, как пернатый помощник выдал всё, на что был способен.

У меня задергался глаз, Кузьмич чуть не бухнулся в обморок и только счастливая Дуся пустилась-таки в пляс. Дрозд всё пел и пел, но царевна не просыпалась. Лишь под конец его песни, она приоткрыла сонные глаза, слабо улыбнулась и прошептала:

— Пой, птичка, пой, радуй батюшку и матушку. — Едва договорив, царевна вновь провалилась в сон.

Дрозд вопросительно уставился на меня, дескать, продолжать или нет?

— Ты молодец, — похвалил я пернатого и почесал ему спинку. — Выручил нас.

— И слуха чуть не лишил, — проворчал Кузьмич, прочищая уши короткими тонкими пальцами. — Как тебя в лесу никто не пристукнул ещё?

Рябинник не понял слов старичка, но тон ему явно не понравился. Взлетев с кровати, он клюнул Кузьмича в темечко и вновь угнездился на моём плече.

— Вот же зараза! — домовой остервенело потер затылок и зло поглядел катающуюся по полу от смеха Дусю. — Две заразы, — тут же добавил он.

— Спасибо, — сказал я дрозду, — а теперь лети домой.

— И пой кому другому, — тут же буркнул Кузьмич. — Скатертью дорожка!

Но дрозд не услышал его, так как выпорхнул в окно раньше, чем склочный старичок договорил. Разносящаяся по лесу весёлая песнь рябинника извещала всех и каждого о том, что он оказал услугу лешему и спел для царевны. Помимо этого, дрозд гордился тем, что поставил на место домового, о чем не преминул сообщить всем остальным.

— Во надрывается-то, — покачав головой, Кузьмич залез на край кровати и свесил ноги, которые не дотягивались до пола. Домовой печально посмотрел на Забаву и тяжело вздохнул. — А ведь почти получилось. Может, двух таких птиц позвать али трёх? Только ты прежде скажи, когда они явятся, чтобы я ушёл куда-нибудь.

— И пропустил всё веселье? — я тоже подошёл к кровати.

— Такого веселья мне и даром не надобно. Вон, пусть кикимора радуется, а я лучше чего полезного сделаю. — С этими словами Кузьмич лягнул Дусю, которая снова полезла к царевне с гребнем наперевес.

Горе-помощница зашипела, словно кошка, но отступила. По крайней мере, на какое-то время. За время нашего знакомства я научился определять настрой Дуси по её маленьким вечно бегающим глазкам. Сейчас они искрились охотничьим азартом, а это значило лишь одно — кикимора вернётся, как только её оппонент ослабит бдительность. Но и Кузьмич был не лыком шит. Так что они оба встретили достойных соперников в лице друг друга. Главное, чтобы не бедокурили сверх меры.

— Дуся, сваргань чего перекусить, будь добра, — попросил я кикимору, чтобы ненадолго отвлечь ее от царевны.

Кузьмич обреченно застонал уже предвидя неизбежное. Я тоже знал, чем все закончился и проводил воодушевленную кикимору взглядом. Тут же с кухни раздался грохот. Домовой отправился туда, чтобы наводить порядок. Поругавшись с Дусей, они, спустя какое-то время, вернулись и пригласили меня к столу.

— Все спросить хочу, — Кузьмич застыл на пороге, чтобы видеть и меня и спящую Забаву. — Все лешие мирские яства едят или ты особенный?

— Понятия не имею, — ощутив, насколько голоден, я взялся за деревянную ложку и принялся есть наваристую мясную кашу. Уж что-что, а толк в готовке Кузьмич знал. Уверен, исключительно его стараниями в моей тарелке не оказалось костей, хрящей, камней, сухих листьев и крыльев мух, которыми кикимора, как опытный шеф-повар, любила приправлять свои фирменные блюда.

— Надо бы своих поспрашивать. Вдруг кто с другими лешими дело имел? — запустив пятерню в бороду, Кузьмич поскреб скрывающийся под густыми седыми волосами подбородок. — А то мало ли, вдруг мне какой порченый попался?

Крутящаяся неподалеку Дуся незамедлительно отвесила домовому подзатыльник.

— Поделом, — одобрил я, продолжая с завидной скоростью поедать кашу.

— Чего поделом-то? Чего поделом⁈ — засуетился Кузьмич.

— Это за клевету.

— За что⁈

— За поклеп, — подобрал я синоним. — Нечего на меня наговаривать.

Донельзя возмущенная Дуся ожесточенно закивала.

— Ишь, какой чувствительный, — надулся домовой, забравшись на печку. — Не надо семи пядей во лбу быть, чтобы додуматься, что ты не такой какой-то.