Там леший бродит (СИ) - Конычев Игорь Николаевич - Страница 22

10. Цветы жизни

Мы с Забавой вернулись домой. Точнее я вернулся и принес ее на руках. Девушка все еще находилась в чем-то напоминающем состояние «грогги». Она была дезориентирована и словно не полностью осознавала реальность из-за спутанности сознания. Обычно нечто подобное испытывают профессиональные бойцы из-за пропущенного удара в область челюсти, так называемый «стоячий нокдаун». Вот только бойцы находятся в «грогги» считанные секунды, тогда как моя подопечная, кажется, комфортно себя ощущала в нем уже минут десять, если не больше. Несмотря на то, что жар давно прошел, вела себя царевна, словно при температуре тридцать девять градусов.

Забава сидела на кровати подобрав под себя ноги, и увлеченно плела венки из цветов, что принесла с собой. Точнее я принес, так как царевна наотрез отказывалась уходить с поляны без них. Вымокшая до нитки девушка негромко напевала незатейливую песенку, пока суетящийся Кузьмич пытался вытереть ее полотенцем. Дуся топталась поблизости и тоже хотела поучаствовать. Она улучила момент, но оступилась, замоталась в сухую ткань сама и укатилась куда-то под кровать. Доставать ее оттуда не спешил ни я, ни уж тем более домовой.

— Что с ней такое-то? — сокрушался Кузьмич, хлопоча вокруг царевны.

— Хотел бы я знать, — мой плащ тоже намок, но хватило желания и легкого движения плечом, чтобы он рассыпался на травинки и листья, ни один из которых не коснулся пола — налетевший ветер подхватил их и унес прочь.

Домовой вздохнул и обошел Забаву вокруг, после чего принялся промокать куском ткани ее волосы и шею.

— Ну хоть дрянь эта у нее на спине увяла, — бормотал он.

— Это временно, — я тоже подошел поближе и посмотрел туда, где находился источник скверны: между лопаток девушки, ближе к основанию шеи.

— Чего пялишься? — грубо спросил Кузьмич.

— Я не пялюсь, а провожу визуальный осмотр, — отозвался я, аккуратно касаясь пальцами темного сгустка, уродливым пятном выделяющегося на гладкой девичьей коже.

— Знаем мы такие осмотры, — домовой хлопнул меня по руке. — Нечего тут девку лапать!

— Кузьмич, — я посмотрел в глаза старичку, — ты чего, с дуба рухнул? Я помочь пытаюсь.

Домовой потоптался на месте, посопел, после чего в сердцах швырнул мокрое полотенце на пол. Оно угодило точно на голову выбравшейся из-под кровати Дуси, после чего кикимора тут же юркнула обратно.

— Знаю я! — домовой бессильно всплеснул руками и уселся на кровать. Кажется, на его глаза навернулись слезы, которые домовой смахнул рукавом. — Разумом-то понимаю. Сам тоже помочь хочу. Но гнетет меня, что без толку все!

— Не кручинься, дедушка, — Забава повернулась к нам и водрузила на голову домового желтый венок. — Вот, порадуйся!

— Спасибо тебе, солнышко, — пусть и печально, но благодарно и с отеческой теплотой улыбнулся Кузьмич.

Дуся опять выбралась из-под кровати и с завистью поглядела на домового.

— И тебе веночек, бабушка, — с блаженной улыбкой проворковала Забава, украсив макушку кикиморы цветами. — Ой, рожки у тебя такие смешные, — девушка аккуратно, кончиком пальцев потрогала один из коротких рогов, торчащих из спутанной шевелюры Дуси.

Кикимора издала благодарный урчащий звук и довольно зажмурилась.

— А это тебе, добрый молодец, — Забава встала на кровати, чтобы водрузить венок на мою голову. Ее обтянутая мокрой тканью грудь при этом оказалась точно напротив моих глаз.

— Благодарю, — я отвел взгляд и тут же увидел грозящего мне пальцем Кузьмича.

— Мне лишь в радость, — царевна вновь уселась на шкурах и принялась мастерить четвертый венок.

— У тебя что-нибудь болит? — спросил я девушку, усаживаясь напротив нее. Прежде, как ветеринар, я завидовал врачам-терапевтам и другим специалистам, которые помогали людям. Там все было просто: спросил — ответили. А вот мне и коллегам приходилось гадать, что же беспокоило наших мохнатых пациентов. Сейчас же все изменилось: как лешему мне было куда сподручнее иметь дело с лесным зверьем, чем с людьми.

— У меня все хорошо, — Забава даже не посмотрела на меня. Она выбирала из вороха цветов то один, то другой, добавляя их к красивому плотному веночку. — Люблю одуванчики, — улыбнулась девушка.

Я решил зайти с другой стороны.

— Это скерда, а рядом с ней козелец и пазник, — пальцем с когтем я показал на цветы в ладонях девушки. — Еще есть кульбаба, ястребиночка и ястребинка, горлюха, и, конечно, осот. И каждый из этих цветов похож на одуванчик. Но на самом деле все они разные.

— А ведь правда, — Забава подняла на меня горящие любопытством глаза, в которых появилось чуть больше осмысленности. — Расскажи еще про них, — попросила она.

— Ну, — я прочистил горло, издав звук, больше похожий на тихий утробный рык, но моя собеседница совсем не испугалась, а наоборот придвинулась ближе.

— Давай-давай, — Кузьмич, как и всегда, был настороже и протиснулся между нами, — рассказывай про свои цветочки, а мы послушаем.

Наградив сварливого домового недовольным взглядом, я принялся повторять то, что помнил со времен обучения, добавляя к этому и полученные от леса знания:

— У одуванчика стебель внутри полый и на нем только один цветок, а вот у кульбабы стебелёк ветвистый и может нести их несколько. — Мой палец сместился к другим цветам. — У ястребинки и ястребиночки форма листьев иная, у скерды на стебле листва растет.

Забава сосредоточенно кивала, домовой хмурился, Дуся плясала с венком на голове, а я продолжал:

— У осота тоже листья имеются, но на них колючки. Хотя листвой и козелец похвастаться способен. Правда, она у него узкая. Вот так и выходит, что эти цветы все разные, но из одного семейства происходят — астровые. Такие вот дела.

Кузьмич протяжно зевнул, демонстрируя своё отношение к ботанике. Забава же вновь набрала в руки цветов и задумчиво оглядела их:

— Разные, но одинаковые, — заключила она, вплетя все, что осталось в венок и водрузив себе на голову. — Прямо как люди.

Такого умозаключения я не ожидал, но кивнул.

— В какой-то степени.

— Все мы разные, но одинаковые, — Забава зевнула и хотела потереть глаза, но я удержал ее руки, перемазанные соком цветов.

Кузьмич тут же запыхтел.

— Надо помыть, — пояснил я.

Прежде чем мы успели хоть что-то сделать, Дуся метнулась в другую комнату, вернулась с кадушкой, споткнулась и обдала всех троих холодной водой.

Если бы домовые могли убивать взглядом, то незадачливая кикимора перестала бы существовать в эту же секунду. Сам я воды не боялся, поэтому не придал случившемуся значения. А вот Забава, наоборот, улыбнулась.

— Спасибо, бабушка, — сказала она, растирая оставшуюся на ладонях влагу.

Слова царевны буквально осчастливили Дусю, и она снова пустилась в пляс.

Забава же продолжила:

— Я бы поела, да…

— Ни слова больше! — воскликнул Кузьмич. — А то эта дурища снова чего учудит! Сам все сделаю. Сам! — он понесся на кухню, и кикимора тут же припустила за ним.

Мы с Забавой остались наедине. Девушка все еще была не в себе, поэтому просто смотрела на меня с непонятным благоговением. Мне от столь пристального внимания стало неловко. Я поднялся с кровати и сказал:

— Тебе бы переодеться. Женских вещей у меня нет, но могу ветром твой сарафан подсушить. Вот только для этого придется его снять.

Не успел я договорить, как не отдающая себе отчета девушка принялась стягивать с себя мокрую одежду. Я едва успел укутать ее плащом из листьев.

— Лесом пахнут, — оценила Забава и глубже зарылась в шуршащую листву. Свой мокрый сарафан она положила на край кровати.

Я молча взял одежду и вышел на крыльцо. Здесь вовсю бушевала непогода: деревья гнулись под порывами неистового ветра, темное небо рассекали молнии, а дождевые капли колотили по крыше и стенам избушки хуже непрошенных и настырных гостей.

Стоило мне свиснуть, как ветер усилился, устремился на зов и принялся ожесточенно теребить зажатую в моих пальцах ткань. Я то и дело отжимал ее, а потом вновь подставлял ветру. Вскоре эти нехитрые манипуляции привели к тому, что сарафан Забавы почти высох. Мне оставалось лишь вернуться в дом и аккуратно повесить его рядом с горячим очагом. По-хорошему надо бы все постирать — негоже царской дочке в грязной одёже расхаживать. Отдам позже сарафан русалкам, они разберутся.