Лекарь Фамильяров. Том 11 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 22

— Здоровы, — подвёл я итог. — Оба. Стресс переезда минимальный, что удивительно и что делает честь заводчику.

— Та шо ж тут удивительного, — Любовь Степановна уже стояла рядом с блокнотом. — Они ж сами выбирали, к кому ехать. Кто ж нервничает, когда сам выбрал.

Против такой логики у меня аргументов не нашлось. Историю выбора тут уже все знали.

Под жильё новосёлам отводился угол нового крыла, место под будущие вольеры, и его требовалось поднять. Настил, приподнятый от пола на ладонь, стандарт содержания Макарыча, я видел такие на хуторе и подписался держать его систему. Доска и брус остались от бригады Алишера, инструмент нашёлся в подсобке.

Работали Саня с Ксюшей. Приговор вступил в силу немедленно и распространился, судя по их рвению, на всё, что можно было сделать руками. Саня пилил и подгонял, Ксюша шкурила кромки и держала уровень, работали они молча. Смолина всё это время не уходила. Она стояла над греленями и смотрела на них с тем выражением, с каким когда-то смотрела на нашу первую совместную полостную.

— Я про них только читала, — призналась она, — вживую вижу впервые. Михаил Алексеевич, как у них устроена теплоотдача? Ядро первого уровня, а греет ощутимо, я проверила рукой.

— Смотри. У боевых видов мощность Ядра уходит в стихию, в холод или в разряд. У греленя стихии нет. Вся мощность его Ядра работает на тепловой контур. Уровень первый, зато с таким выходом тепла, какой боевым и не снился, порода двадцать лет отбиралась по теплоотдаче. Фактически это живая печь весом до семи килограммов, с саморегуляцией и с очень странным термостатом.

— Странным?

— У них врождённый рефлекс. Грелень находит в помещении самого несчастного и ложится его греть. Не самого любимого хозяина, заметь. Самого несчастного. Уставшего, замёрзшего, по какой шкале они меряют, наука пока не разобралась. Порода складывалась при больных и стариках, рефлекс закреплён на уровне инстинкта.

— То есть это диагностический зверь, — Смолина смотрела на них уже другими глазами. — Обходчик. Живой скрининг по помещению.

— В некотором смысле. Точность у такого скрининга, пугающая.

Любовь Степановна тем временем дочитала договор Макарыча до продовольственного раздела и взяла интендантство на себя.

— Кормление два раза, утром и вечером, сто двадцать грамм мелкому и двести большой, — зачитывала она, ведя пальцем по строчкам. — Каша с добавкой, добавку он расписал по граммам… аптекарь. Всё, поняла. Ставлю обоих на довольствие, список перепишу себе. Та не смотри так, доктор, у твоего Макарыча рука хорошая, по записям видно.

Настил встал на место к тому времени, как население закончило приёмку. Мелкий обследовал последний угол, тётка примерила четвёртую точку и осталась ею недовольна.

А потом оба остановились. Повели носами, синхронно развернулись в сторону старого крыла и потопали, мимо людей и готового настила, походкой зверей, у которых появилась работа.

— Куда это они? — спросила Ксюша.

— Работать, — сказал я. — Пойдёмте. Такое пропускать нельзя.

Шествие собрало полный зрительный зал.

Грелени катились по прямой. Саня присел на их пути и растопырил ладони, его обтекли с двух сторон, не снижая хода. Ксюша попробовала магию уменьшительных, «батончики, миленькие, а кто тут пушистенький», батончики не удостоили её поворотом головы. У них была работа, они шли на вызов.

Вызов сидел за стойкой.

Денисов после потопа домой не ушёл. Он сидел за стойкой регистратуры, обложенный распечатками, и добивал лицензионный пакет по новому крылу, свод реестров слева, приложения по операционной справа. Судя по толщине стопок, сидеть он собирался долго.

Грелени подошли к нему с двух сторон.

Мелкий приложился боком к его левой ноге и замер. Он даже не урчал, лежал неподвижно и ждал пока снимаются показания. Тётка тем же порядком пристроилась к правой ноге. Потом оба одновременно включились на полную мощность.

Урчание пошло такое, что задребезжала ручка в стакане на стойке. Денисов оторвался от реестра, посмотрел вниз, на одну ногу и на другую, и по его лицу прошла вся гамма чувств человека, которому только что при всех поставили диагноз.

— Штатная процедура вида, — прокомментировал я для тех, кто пропустил лекцию. — Обход выполнен, объект найден. Самым несчастным человеком в этой клинике официально признан Кирилл Денисов.

— Я не несчастный! — Денисов порозовел до ушей. — Я занятой! У меня свод реестров и два незакрытых приложения, это разные вещи!

Спорить с диагнозом грелени не стали. Урчание только прибавило мощности.

— Не, ну а чё, приборы не врут, — Саня уже ржал в голос, облокотившись на стойку. — Два независимых датчика, показания сошлись!

— Батончики, вы ж мои умненькие, — умилялась Ксюша. — Сразу нашли, кого спасать.

— Диагноз поголовья считать официальным, — распорядился Феликс, — занести в медицинскую карту личного состава. Гражданин Денисов, сопротивление лечению есть саботаж.

— Звери зря греть не станут, — философски заметила Любовь Степановна. — Они, милые, получше нас видят, кто заработался.

Смолина стояла чуть в стороне и смотрела на Денисова с интересом, который я определил бы как профессиональный процентов на восемьдесят.

— Диагностика убедительная, — сказала она, — двойная верификация, воспроизводимый результат. Я бы под заключением подписалась.

Вот теперь Денисов растерялся по-настоящему. С Саней он бы отшутился, Феликса переждал бы, но Смолина произнесла это своим рабочим тоном, каким подтверждают диагноз, крыть ему было нечем. Он открыл рот, закрыл и уставился в реестр, в котором, судя по неподвижности взгляда, не видел ни строчки.

— Закрываю вопрос как главврач, — сказал я. — Назначение греленей принять. Не сопротивляться. Курс тепла показан.

— Но реестры…

— Реестры совместимы с теплом. Проверено поколениями.

Денисов сдался. Вздохнул, подтянул к себе приложение по операционной и продолжил работать, обложенный с двух сторон меховыми батонами, и уже минут через десять я заметил, что страницы он листает медленнее, а плечи у него опустились из района ушей туда, где им положено быть.

Из стационара, сквозь стену, пришла короткая тёплая волна. Пуховик там, на посту, слушал весь этот вечер своими средствами.

«…правильно делают… этот человек весь день холодный внутри… пусть греют…»

Возражений не нашлось ни у кого.

Дальше новосёлами занялось местное общество, и у каждого к ним обнаружилось своё дело.

Первой их забрала Нюша. Свинка подошла знакомиться, по очереди ткнулась пятачком в оба меховых бока, и повела гостей к себе, в угол у окна, где на прищепках сохли ватманы. Экскурсия по художественной студии шла с пояснениями вполголоса, я разобрал «тут краски» и «это нельзя трогать, сохнет».

— Я вас нарисую, — решила Нюша. — Вы стойте красиво.

К позированию грелени отнеслись ответственно. Они выбрали место поживописнее, улеглись поудобнее и уснули. Лучшей натуры художнику было не найти. Нюша осталась довольна и заработала кисточкой.

Феликс дождался, пока натура уснёт покрепче, спланировал ближе и провёл инструктаж.

— Довожу до сведения прибывшего пополнения внутренний распорядок, — скрипел он над спящими батонами, — подъём по готовности, довольствие согласно ведомости, перемещение в зону за фальшивой стеной запрещено категорически. Жалобы подаются коменданту в устной форме. Возражения?

Возражений у спящих не нашлось.

— Молчание расцениваю как единогласное одобрение. Дисциплинированное пополнение, — с удовлетворением заключил Феликс и отбыл на антресоль.

Последним подошёл Пуховик. Барс покинул пост, обстоятельно обнюхал обоих, от носа до хвоста, вернулся к дверям стационара и улёгся на пороге, обозначив собой границу. Смысл манёвра читался без перевода, эти двое внесены в список своих, но список живёт по эту сторону порога, а дальше начинается зона его ответственности.

«…тёплые… простые… пусть живут…»