Лекарь Фамильяров. Том 11 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 23

С таким пропуском в этой клинике можно было жить долго и счастливо.

Оставался Макарыч. Уговор про фото я помнил дословно, раз в неделю, живое, не постановочное, и решил не тянуть. Первый отчёт заводчик заслужил в день заселения, пусть видит, что доехали и устроились.

Задача выглядела элементарной. Первая же попытка это опровергла.

Ксюша присела с телефоном напротив спящей натуры, и натура проснулась. Тётка мгновенно распознала присевшего человека, сорвалась с места и покатилась греть. Кадр вышел содержательный, пол и надвигающийся мех во весь экран.

— Она меня любит! — сообщила Ксюша из-под тётки.

— Она тебя диагностирует, — поправил я. — Не льсти себе, ты просто устала.

Вторым пошёл Саня, зашёл хитро, лёг на пол заранее, для нижнего ракурса. Мелкий расценил лежащего человека как тяжелый случай и запрыгнул ему на грудь, резкость Саня наводил уже сквозь мех.

Снимал в итоге я, стоя, с вытянутой руки, потому что стоящий человек в их системе координат считался условно здоровым. Мелкий всё-таки прыгнул выше моих расчётов. Кадр вышел смазанный, в нём уместились кусок тётки и хулиганский нос крупным планом, наполовину в объективе.

Живое, не постановочное. Всё по уговору.

Я отправил фото и убрал телефон, а он тут же дзынькнул ответом. Нелюдимый чудак с хутора, от которого я не ждал реакции раньше завтрашнего дня, ответил сразу:

«Настил не сырой?»

Я смотрел на эти два слова и видел за ними всё. Как он ждал этого фото с самого нашего отъезда. Как рассмотрел его до последнего гвоздя и одобрил целиком, включая нос в объективе. Спрашивать обо всём этом он не стал, спросил про настил.

«Сухой. Брус на прокладках, от пола ладонь», ответил я в том же жанре.

Ответ пришёл ещё быстрее: «Добро».

Из нового крыла в холл заглянул Петрович.

— Док, зайди-ка, — сказал он. — По импланту пчелы есть ответ.

В лаборатории горел рабочий свет, на столе у Петровича было развёрнуто хозяйство, по которому читался объём работы. Микроскоп, лотки с крупинками импланта. Рядом лежала стопка снимков с увеличением. Денисов вошёл следом за мной, с реестром под мышкой. Он по-прежнему не умел уходить, не узнав результата

— Докладываю, что нарыл, — Петрович подвинул мне первый снимок. — Смотри сюда. Контактная группа, увеличение двести. Видишь сетку по металлу? Усталостные микротрещины. Такие набегают годами работы, за месяц их не бывает. Теперь сюда, — второй снимок лёг рядом. — Изоляция. Полимер состарился прямо в тканях, по краю видно, как он деградировал слоями. И третье, самое вкусное. Серия компонентов.

Он положил третий снимок, на котором в углу кристалла угадывалась микроскопическая маркировка.

— Такую серию я помню. Её сняли с производства очень давно, я тогда ещё по договорам с отвёрткой ходил. Итого, док. Имплант старый. Не залежалый на складе, а отработавший годы в живой ткани. Это не свежая закладка, которую нам подсунули на той неделе. Это изделие какой-то давней программы.

— То есть пчелу сделали не вчера, — сказал я.

— Пчелу сделали давно, — кивнул Петрович, — с тех пор, похоже, никто её не обслуживал. Имплант, между прочим, мёртвый. Питания нет, передатчик, если он там вообще был, молчит. Железка просто сидела в ней и давила. Балласт.

Денисов выложил на стол свой лист. Он, видимо, пришёл следом, когда услышал Петровича.

— Тогда моя часть ляжет рядом. Я довёл справку по закупкам «Ресурс-Био», по той самой номенклатуре, с которой всё началось. Помните мой первый фильтр? Я отбирал конторы, которым компонент не положен по заявленной деятельности, и «Ресурс-Био» попал в странные. Так вот, фильтр был грубый, признаю. Он смотрел на заявленную деятельность самого центра и не смотрел на дочерние структуры. А у центра на балансе дочка, городская эфирная лаборатория, и вот ей этот компонент положен по штату. Он ходовой. Стоит в регистраторах и анализаторах, в половине стандартного лабораторного парка. Я поднял объёмы закупок по годам и сверил с парком лаборатории. Бьётся. Обычное обслуживание оборудования, ни грамма сверху.

— Искали заговор, нашли бухгалтерию.

Я перебирал факты заново, теперь уже с другого конца. Желудок выбрал именно эту паузу, чтобы напомнить, что после чая Макарыча в нём было пусто, и я пообещал ему ужин после совещания.

«Ресурс-Био» будущего я знал по грифованным бумагам, знал главное, их почерк. Железо. Грубое, дорогое железо, чипы и стимуляторы, работа этой конторы выходила на песок Арен вживлённой в чужие тела. Пчела с мёртвой железкой в затылке ложилась в этот почерк идеально, сорок лет назад при этой конторе жили крысы со швами на затылках, шов на пчеле был той же школы.

А теперь я ставил рядом Нюшу с Феликсом и Паскалем.

Чистая работа. Врождённая человеческая речь, без единого шва и грамма железа, Петрович просветил Нюшу ещё при поступлении, лишнего в ней не нашлось. В неё ничего не вшивали. Её такой вырастили.

Материалы другие, руки тоже. Гипотеза, которую я таскал с собой всё время, что за пчелой и за Нюшей стоит одна контора, разваливалась на глазах.

— Резюмирую, — сказал я, — пчела, изделие старой программы, скорее всего той самой кафедры, эта программа давно мертва, как и её имплант. Закупки «Ресурс-Био» объясняются лабораторией. Слежки через имплант не было и быть не могло, передатчик мёртв. Угрозы от «Ресурс-Био» сейчас нет. Папку в архив.

— В архив? Не в печку? — уточнил Денисов, у которого на этот счёт был рефлекс.

— В архив. Целиком, с Духачевским и с крысами. Пусть лежит.

Про себя я добавил. Пусть лежит до срока. Я один в этом городе знаю, во что эта незаметная контора вырастет через сорок лет, и если она двинется в ту же сторону в этой ветке реальности, я узнаю об этом раньше всех. Тогда и займусь. Не сейчас.

— Остаётся один хвост, — Петрович постучал пальцем по снимку, — если через железку никто не смотрел и не вёл, то какого рожна она двое суток летела именно за тобой, док? Пчела, через полгорода, целенаправленно. Это не к приборам вопрос. Приборы своё сказали.

— Это не к приборам, — согласился я, — это к пациенту.

Оба посмотрели на меня.

— Пуховик жаловался, что она пустая. Дырка в эмпатическом мире, помните? — сказал я, — имплант мы вынули, и дырки больше нет. Её слышно. Значит, можно спросить её саму.

Сеанс связи мы устроили по всем правилам, с той только разницей, что переводчик у нас был четвероногий.

Садок я поставил на пол напротив поста, в метре от Пуховика. Пчела снялась со своего стекла, сделала круг по владениям и села ближе к нам, на прутик у поилки. Собранный Барс уселся напротив садка, хвост обёрнут вокруг лап по-рабочему.

— Задача такая, — сказал я ему вслух и продублировал через сопряжение волной, — слушай её. Что услышишь, переводи мне, как умеешь, образами. Не торопись.

«…понял… слушаю…»

Сам я её по-прежнему не слышал. Сигнал у насекомого для моего диапазона мелковат, тонкая настройка никогда не была моей специальностью, а Пуховик слышал её ясно и готов был делиться.

Команда, у которой в этот час нашлись неотложные дела в радиусе трёх метров от стационара, постепенно скопилась у дверей. Внутрь никто не заходил, дисциплину блюли, но дверной проём заполнился лицами в два яруса.

Я присел у садка.

— Как ты сейчас?

Пуховик прислушался. Усы его двинулись, и перевод пошёл, обрывками, с паузами, в которых слышалась работа.

«…тепло… сладко… спокойно… хорошо ей».

— Хорошо, — повторил я для протокола, который Смолина уже вела от дверей. — Теперь главный вопрос. Спроси её. Зачем она летела за мной. От пасеки, в такси, через город. Зачем?

Пауза вышла длинной. Пчела на прутике сидела неподвижно, Пуховик смотрел на неё, не мигая, и по мельчайшим движениям его ушей было видно, что разговор трудный, образы приходится собирать, как мозаику без картинки на коробке.

Потом перевод пошёл.

«…тяжесть в затылке… была всегда… сколько себя помнит, столько тяжесть… давила… — барс запнулся, подбирая, — … а потом руки над пасекой. Запах лекаря. Руки, которые помогут».