Укротитель Драконов V (СИ) - Мечников Ярослав - Страница 27

Враждебности в голосе не было. Скорее, осторожное любопытство. Я развёл руками: не я придумал.

Он хмыкнул.

— Тут тоже верно. Старик твой любит вытащить из песни строчку, которую остальные забыли, и сделать вид, будто так всегда было.

Мужчина поставил ведро на землю.

— Я Рогдан. Слежу за общими загонами до весеннего Круга. Потом сменится человек от Белого Крыла.

Имя что-то задело в памяти. Рогдан приходил в Громовой Очаг после второй тишины. Долго говорил с дедом на заднем дворе. Возможно, обсуждал другое яйцо для третьей попытки. Лицо не сохранилось, только низкий голос и запах копчёной шерсти.

Я приложил ладонь к груди и слегка наклонил голову.

— Тебя я знаю, — сказал он. — Вернее, знал. Теперь весь Коготь пытается разобраться заново.

Прямо. Без улыбки и без попытки спрятать смысл.

Я выдержал его взгляд.

Рогдан первым отвернулся и поднял ведро.

— Смотреть пришёл — смотри. Только к дальним навесам не ходи. Там две самки на кладках, чужой запах сейчас не любят. И к серому в последнем отсеке руки не тяни. Он без всадника вернулся, ещё не понял, что человека больше нет.

Я замер.

Рогдан видно это заметил.

— Всадник сорвался у северного прохода три недели назад, — пояснил он. — Ремень лопнул. Дрейк вернулся один. Теперь ждёт возле ворот каждый вечер.

Он пошёл дальше, потом остановился.

— Если умеешь видеть зверей так, как говорят, можешь глянуть. Только внутрь не полезешь. Не при мне.

Я двинулся следом.

Последний отсек находился отдельно от остальных. Стена там была выше, проход перекрывала толстая деревянная решётка, укреплённая железными полосами. За ней сидел серый грозовой дрейк. Уже взрослый, с длинными прожилками на чешуе и обломанным крайним зубцом гребня. Он сидел лицом к выходу, подобрав крылья и обернув хвост вокруг лап. Перед ним стояла полная миска мяса. Судя по заветренным краям, к еде зверь не притрагивался несколько часов.

Рогдан остановился в пяти шагах.

— К закату так садится. Ночью ложится у двери. Утром ест немного. Потом ходит вдоль стены. И снова ждёт.

Я сосредоточил взгляд.

[СКАНИРОВАНИЕ: Дрейк — Грозовой — Взрослый]

[Физическое состояние:]

[— истощение: УМЕРЕННОЕ]

[— обезвоживание: отсутствует]

[— старое повреждение гребня]

[— новых травм не обнаружено]

[Эмоциональный фон:]

[— тревога: 43%]

[— агрессия: 9%]

[— апатия: 38%]

[— социальный поиск: КРИТИЧЕСКИЙ]

[Статус связи: ОБРЫВ]

[Поведенческий цикл: ОЖИДАНИЕ ВОЗВРАЩЕНИЯ СВЯЗАННОГО]

[Рекомендация: не препятствовать ритуальному ожиданию насильно]

[Допустимо: сохранение распорядка / знакомых предметов / запаховых якорей]

[Риск: углубление апатии при удалении из привычной среды]

Он не «не понял», что всадник погиб, а понял. Просто продолжал ждать, потому что связь велела искать отсутствующую половину. Наверное, разум уже знал правду, а тело всё ещё выполняло старый порядок: вечером человек возвращается. Надо сесть у двери. Услышать шаги. Поднять голову.

Я подошёл на шаг ближе.

Грозовой перевёл взгляд на меня. Взгляд был ясным, внимательным и совершенно пустым в самой глубине. Он втянул воздух, видно уловил запах Шаэ-Рааха на одежде и чуть приподнял гребень.

За спиной скрипнул снег.

Решил, что Рогдан тоже приблизился, но голос оказался другим.

— Серой слово нашлось.

Я обернулся. У начала прохода стоял Ясень. В руке он держал свёрнутую сбрую, на щеке темнела свежая царапина. Он посмотрел сначала на меня, потом на одинокого грозового за решёткой.

— А брату, значит, до сих пор нет.

Ясень смотрел на меня спокойно, но спокойствие это держалось плохо. В глазах его стояла печаль — определённо печаль, — а под ней намешалось столько другого, что ни одно чувство не могло пробиться наружу целиком. Вина, обида, надежда, злость. Всё толкалось внутри, давило на лицо и словно делало его тяжёлым.

Он стоял у начала прохода и перебирал в руках свёрнутую сбрую. Пальцы то затягивали ремень, то снова отпускали. Видимо, сам не замечал, что делает.

Я невольно вздохнул.

Сейчас предстоял ещё один непростой разговор, во время которого говорить будет он, а мне останется стоять и молчать. В первый раз дедов обет меня спас. Теперь он превращался в стену между мной и человеком, которому ответ был нужен, пожалуй, больше, чем всему Совету.

Я отвернулся к дракону. За спиной скрипнул снег. Ясень подошёл и остановился шагах в двух.

— Грозовой, — произнёс он. — Потерянный.

Слово ударило в грудь глухой тоской.

Потерянными в племени называли драконов, переживших своих всадников. Нить обрывалась только с одной стороны. Зверь оставался жить, но место человека внутри него не зарастало. Другого всадника потерянным не искали и не предлагали. Считалось, что вторая связь либо не возникнет, либо осквернит первую. Такому дракону оставляли прежнее имя, прежние вещи и право дожить среди тех, кому он служил.

Империя смотрела на это иначе. Там сильный зверь оставался военным имуществом. Потерянных пытались вернуть в строй: ломали привычки, вытравливали запах погибшего всадника, приучали к новой сбруе и чужому голосу. Чаще всего ничего хорошего из этого не выходило. Племена отбивались от имперских сборщиков именно поэтому. Верность мёртвому человеку здесь считали не поломкой, а последним исполнением Связи.

Потерянный был почти духом-хранителем. Его кормили, лечили и не требовали службы. Если он сам выходил защищать Очаг, это принимали как дар. Если больше никогда не поднимался в воздух, его всё равно не трогали.

Серый грозовой продолжал смотреть на ворота.

Вечер ещё не наступил, но свет уже уходил со склона. Скоро он, наверное, поднимет голову на знакомый звук шагов, которого не будет. Потом ляжет у двери. Утром поест немного, пройдёт вдоль стены и снова начнёт ждать.

Я вспомнил слова Рогдана о молодых драконах, которые выбирали будущих всадников, и следом память Аррена отдала то, чего раньше я не замечал: в племени Связь и вправду не всегда начиналась у яйца.

Скорлупа была правом и обязанностью наследников, прямых детей старших линий и тех семей, чья кровь поколениями давала сильных всадников. Отклик яйца подтверждал не только Дар. Он подтверждал место человека в роду, продолжение линии, право однажды претендовать на голос старшего и лучшие кладки. Поэтому Аррена трижды подводили именно к скорлупе. Сын Рэна Громового Удара не мог просто дождаться, пока какой-нибудь подросший дрейк обратит на него внимание.

Но случались яйца, которые не выбирали никого. Они молчали перед всеми предложенными подростками, потом трескались сами. Вылупка растили при общих загонах, не связывая с одним очагом. Когда он подрастал, к нему начинали приводить других молодых людей.

Не наследников. Не прямую кровь старших. Младшие ветви родов, дети хранителей загонов, ремесленников, охотников и собирателей. Иногда — сироты, принятые очагом, или дети от смешанных браков, за которыми не стояло права на родовую кладку. Дар у них мог быть, но яйцо для проверки им не полагалось. Они работали возле молодняка, кормили, чистили загоны, сопровождали зверей на пастбища. Иногда через месяц, иногда через год молодой дракон сам подходил к одному из них.

Такая Связь считалась достойной, но не равной скорлупе. Всадник получал место в строю и право на Гранёное Поле, однако редко поднимался до старшего рода. Его выбрал уже видящий мир зверь, а не чистый голос из яйца. Для племени разница почему-то имела значение.

Если бы Аррен родился сыном кожевника или младшего охотника, после трёх неудач у него, возможно, остался бы этот путь. Он мог бы ходить в общие загоны, работать с молодыми драконами и ждать, пока один из них сам сделает первый шаг.

Но Аррен был наследником Громовых.

Для него три тишины означали не отсутствие подходящего яйца, а отсутствие Дара вообще. Отправить его после этого к общему молодняку значило публично признать, что скорлупа ошибается или кровь старшей линии ничем не отличается от крови подручного. Проще было провести мальчика за камень и отдать Мясникам.