Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ) - Белов Иннокентий - Страница 76

Гурьев не позволяет фотографу трогать обложку повторно.

– Пока запишите как след. Вайс уже показывал Соболеву то, что хотел показать. Не будем помогать ему превращать подсказку в доказательство.

Из дежурной комнаты приносят сообщение о синем автомобиле. Его нашли в пустом гараже за Радебойлем с украденными западноберлинскими номерами и кровью на заднем сиденье. Оттуда Крамер ушёл в бежевом «Опеле» с транзитными документами на шведскую фамилию.

– Крамер установлен предварительно. Курт Крамер, сорок два года. Иностранный легион, затем служба у людей Гелена. Силовая работа, эвакуация, зачистка. Фотографию прислали из Берлина – Ковальчук его уже опознал, – напоминает Гурьев.

Фотографию показывают мне, я тоже узнаю человека, который стрелял.

– Вот почему у него такое загорелое лицо. Иностранный легион, – понятно мне.

В семнадцать сорок звонит Рат. Ковальчук говорит с ним по‑немецки и почти всё время слушает. После разговора записывает номер пограничного журнала.

– «Опель» прошёл в Западный Берлин в четырнадцать тридцать две, – сообщает он. – Три часов им хватило на дорогу в сто девяносто километров. Пассажир сидел сзади и держал правую руку у бока. Подделку в документах заметили только при повторном сравнении фотографии, когда пришел сигнал.

– Задержать уже некому и некого получается, – убитым тоном говорит Ковальчук, который рассчитывал на обязательное задержание ликвидатора. – Надо было его там оставить лежать.

Ковальчук морщится, я тоже поражаюсь тому, как настолько засвеченного ликвидатора выпустили.

– Они выпустили человека с правильным паспортом. Фамилию Крамер на границе получили позже, – объясняет Гурьев.

Он встаёт, подходит к окну.

– Операцию разрешил я, – говорит Гурьев, не оборачиваясь. – Наблюдение ставил Ковальчук. Сигнал предложили вы. Первый телефонный звонок сделал Биндер. Если начнём делить его смерть на доли, к утру получим очень точный отчёт и ни одного живого человека.

– Я привёл их к нему, – говорю я.

– Нет. Они пришли по его собственному следу, который остался за его работой. Но вы дали им окно, в которое мы смотрели на Постплац, а они – в прачечную. Этого вполне достаточно, чтобы помнить подобное всю жизнь, – подчеркивает полковник.

Он возвращается к столу и подвигает мне жестянку.

– Адрес Хайке знаете?

– Да.

– Пока не ходите. За ней могут смотреть. Деньги и фотографию оставьте здесь. Когда можно будет – отдадите сами.

Я беру из жестянки только детский рисунок.

– Это зачем?

– Чтобы в деле не потерялся, – объясняю я.

Гурьев хочет возразить, но передумывает.

Крамер находится за Стеной. Основная пачка вместе с ним или ушла в другой машине, Инге растворилась в городе, Клаус лежит в дрезденском морге. На столе остались окровавленная книжка, карточка Лоренца с мюнхенским номером и название фирмы, которая в субботу закрывается в двенадцать.

Гурьев накрывает страницу чистым листом.

– Завтра воскресенье. Официально Мюнхен ответит только в понедельник.

Ковальчук пожимает плечами:

– Неофициально там уже ответили сегодня, – говорит он. – Инге знала номер наизусть.

За окном кооператоры выходят после приёма, застёгивают пальто и обсуждают воскресные поезда. Один просит дежурного вызвать такси к главному входу. В комнате снова произносят название мюнхенской фирмы, теперь медленно, по буквам.

До сих пор западные следы заканчивались у Стены. У фирмы «Келлер и сын» были адрес, часы работы и человек, который сегодня снял трубку после первого звонка.

Из управления я выхожу после полуночи, потому что приходится очень много объяснительных писать. Дождь, обещанный транзистором, всё‑таки приходит – мелкий, холодный, почти невидимый в свете фонарей. На остановке рабочие поздней смены прячутся под навесом, женщина держит на коленях горшок с рассадой, мужчина рядом дремлет над свёрнутой газетой. Последний трамвай заметно опаздывает.

Я разворачиваю рисунок. Две девочки стоят возле дома, между ними – дядя Клаус с руками до земли. В углу жёлтое солнце, слишком большое для листа.

В эту ночь я не могу назвать Биндера ни другом, ни своим человеком. Он остаётся тем, кем был, убийцей, который немного промахнулся, трусом, однажды решившим не бежать, инженером, не ставившим точки в объявлениях.

Я его не простил. Но скорблю по нему точно.

Я складываю рисунок и убираю во внутренний карман. До этой ночи я пытался исправить старое мёртвое дело – найти правильный ответ, который когда‑то не нашли другие. Теперь дело перестаёт быть мёртвым. Крамер ушёл через Фридрихштрассе, Инге исчезла, человек с русским голосом из машины уже знал, что Соболев выжил. Где‑то ещё остаются Хофман, Хайке, семьи из старой линии и люди, чьих имён я пока не знаю. В моём архиве они один за другим становятся листами.

Третьего стрелка после Биндера и Крамера могут больше не прислать. Но могут и прислать. Меня могут отозвать, закрыть допуск, заставить собственное начальство разбирать мои нарушения, пока на другой стороне убирают свидетелей и меняют адреса. До этого момента мне нужно добраться до человека у нас, продававшего информацию, чтобы успеть вывести тех, кто ещё остаётся жив.

В прошлый раз я пришёл к ним через семь лет – уже только подшивать дела.

Второго такого опоздания я себе не позволю.

Глава 10

К воскресному утру двадцать третьего апреля на стройке стреляли уже сразу семеро, да еще из автоматов палили напропалую.

Об этом за завтраком сообщает постоялец из Карл‑Маркс‑Штадта, наладчик холодильных установок, который приехал в Дрезден принимать мясной склад, а теперь принимает всё остальное. По его сведениям, один из стрелявших висел на крюке башенного крана, двое приехали из Западного Берлина, а старый сторож сбил беглеца с крыши одним выстрелом.

– Не с крыши, а с балки, – поправляет его фрау Кемпе, разливая кофе. – И не сбил. Он ушёл через дыру в заборе.

– Откуда вы знаете? – поражаюсь я настолько «правильным» сведениям.

– Мясник с угла слышал от трамвайной кондукторши. Её вагон вчера надолго задержала полиция, – авторитетно заявляет фрау Кемпе.

Наладчик задумывается, можно ли доверять источнику, никак не связанному с холодильным оборудованием, но решает, что пока можно, раз сведение транслируется через нашу уважаемую хозяйку. На тарелке перед ним лежит очищенное яйцо. Он разрезает его ниткой, солит обе половины и продолжает:

– Значит, восемь. Если ушёл, у него тоже был сообщник.

Фрау Кемпе ставит передо мной чашку.

– А вы что такой серый, герр Соболев? Опять ваше плечо?

– Не выспался.

– Это я вижу. Я спрашиваю почему.

– Чертежи.

Она смотрит на меня подозрительно, как смотрят хозяйки пансионов на мужчин, пытающихся свалить всё человеческое несчастье на работу, но допрашивать все же не начинает. Подвигает сахарницу и уходит к плите. На радиоприёмнике диктор перечисляет улицы, которые перекроют для первомайской демонстрации. Наладчик немедленно вытаскивает карту и принимается выяснять, не помешает ли праздник мирового пролетариата сдаче мясного склада.

Про убитого под прачечной никто не говорит. В утренней истории он вообще не существует, потому что все случилось в подвале. Есть только шпионы, крыша недостроенного дома, кран и меткий сторож, а вот Клауса Биндера в рассказах нет.

Так ему, пожалуй, повезло больше всех.

Но повезло только в народных слухах, а в жизни ликвидатор с Запада все же добрался до него, смертельно ранил, не стал добивать почему‑то контрольным выстрелом. Все равно ушел и от нас, и от всей государственной машины, просто пройдя границу по западногерманскому паспорту.

Чего я вообще никак не понимаю пока.

«Такое ощущение складывается у меня, что ему зачем‑то дали уйти. Никак машина не могла обогнать телефонный звонок, да еще на расстоянии в двести километров. Еще заметное ранение сразу же делало стрелка всем видимым на границе, – размышляю я, намазывая маргарин на хлеб. – Всего‑то нужно попросить показать, что у него спрятано под одеждой, а потом задержать для расследования огнестрельной раны, полученной неизвестно где. На подобное задержание все права у пограничников точно есть».