Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ) - Белов Иннокентий - Страница 77

В это воскресенье фрау Кемпе варит яйца дольше обычного. Белок под скорлупой становится плотным, желток сереет по краю. Так бывает всякий раз, когда в доме случается событие, о котором постояльцам не полагается спрашивать.

Сегодня хозяйка молча разложила яйца по тарелкам, сама села только после того, как все начинают есть.

За столом вместе со мной сидят ещё трое. Фрау Зайдель спустилась со второго этажа в синем домашнем платье, хотя по воскресеньям всегда надевает коричневое. Герр Фальк, наладчик из Галле, держит газету возле чашки и читает одну статью уже второй раз. Третье место принадлежит коммивояжеру из Лейпцига. Его имени я не запомнил, зато весь дом знает, что чемодан с образцами пуговиц потерялся между Ризой и Дрезденом. Поэтому без него человек вынужден оставаться здесь до понедельника.

На моём месте лежит сложенная салфетка. Фрау Кемпе замечает глубокую царапину на щеке, ставит передо мной чашку и ничего не спрашивает, пока с улицы доносится звон бутылок. Молочник принимает пустую тару, спорит с жильцом соседнего дома и одновременно сообщает двору последние новости.

– В Йоханнштадте ночью нашли ещё кровь, – говорит фрау Зайдель.

Герр Фальк не отрывается от газеты.

– Вчера днём.

– Вчера нашли человека. Ночью полиция осматривала автомобиль. Моя сестра слышала от соседки, чей сын работает в больнице.

Коммивояжер очищает яйцо одной длинной полосой. Скорлупа рвётся только у тупого конца, его лицо на секунду выражает настоящее огорчение от весьма заметной в его жизни неудачи.

– Молочник сказал, что двое западноберлинцев покупали краденую медь, – сообщает он. – Один пришёл под прачечную за кабелем, второй ждал в машине. Их заметил русский инженер.

Фрау Зайдель смотрит на мою щёку.

– Вчера говорили только про одного западноберлинца, – не верит она словам жителя Лейпцига.

– Второй был за рулём, – говорит коммивояжер. – Иначе автомобиль пришлось бы оставить у ворот.

Вопрос остаётся без ответа, а газета у герра Фалька шуршит, хотя страницу он не переворачивает.

– Инженер пустил собаку по следу, – продолжает коммивояжер. – Она догнала вора у ворот.

– Собака принадлежит сторожу, – говорю я.

Все трое одновременно смотрят на меня, фрау Кемпе ставит на стол корзинку с хлебом чуть сильнее, чем требуется.

– Значит, вы там были, герр Соболев, – заключает фрау Зайдель.

– Я работаю на этой стройке, – извиняюще улыбаюсь я, ведь теперь точно знаю больше всех остальных, но пока отмалчивался.

– В воскресенье?

– Вчера была суббота, – удивляюсь сам.

– Но сегодня вы тоже туда поедете?

Она произносит это не как вопрос. В маленьком пансионе расписание человека принадлежит ему только до самого первого позднего возвращения, после чего становится уже общей заботой. А я последнее время постоянно очень поздно возвращаюсь.

– Сначала он позавтракает, – говорит фрау Кемпе. – Остальное подождёт пять минут.

Коммивояжёр кивает на царапину.

– Это вор вас так?

– Кирпичная стена. Задел её в темноте, – поражаюсь я его странному предположению.

Герр Фальк опускает газету, а фрау Зайдель остаётся серьёзной.

– Моя сестра живёт в том квартале. Она слышала три выстрела. Говорит, под домами нашли тайный ход на Запад.

«Ну, громких выстрелов было четыре, ведь Крамер стрелял с глушителем, поэтому не считается».

Герр Фальк не выдерживает, складывает газету и поворачивается к ней.

– До Запада оттуда слишком далеко, уважаемая фрау! – повышает он голос на откровенную глупость, которую только что услышал.

– Не до самого Запада. Старый военный тоннель мог выходить к реке, – продолжает спорить фрау Зайдель уже совсем о другом.

Фрау Кемпе садится на свободный край стула и раскрывает тетрадь расходов, не прекращая прислушиваться к нашему разговору.

– Никакого тайного хода нет, – говорю я. – Старый коллектор и кабельные помещения. Человек прошёл на стройку по чужому допуску. Остальное пока выясняют.

– Медь украл? – спрашивает коммивояжёр.

– Не знаю.

Он принимает ответ без обиды, поскольку краденая медь уже объяснила ему стрельбу, машину и моё лицо. Отказ от подробностей только делает данную версию солиднее.

На кухне свистит чайник, теперь фрау Кемпе уходит снять его с плиты. Герр Фальк подвигает мне сахарницу.

– В Галле на химическом комбинате однажды украли девяносто метров медной шины, – говорит он. – Потом нашли в соседнем цехе. Мастер спрятал её от собственного начальства, чтобы не отдали другой бригаде.

– Его наказали?

– Мастеру выписали взыскание за то, что не оформил перемещение должным образом. Но шина осталась в цехе, – добавляет герр Фальк.

Фрау Зайдель просит передать хлеб, дальше все говорят о том, где лучше ставить рассаду и почему молочник второй раз за неделю привёз простоквашу в бутылках с узким горлом. Стрельба уходит из разговора, но не исчезает. Теперь у неё есть понятная причина, два западноберлинца, украденная медь и русский инженер с чужой собакой на границе.

Телефон в прихожей звонит в половине восьмого, в тот момент, когда фрау Кемпе вынимает из духовки новую порцию хлеба. Хозяйка снимает трубку, слушает и зовёт меня. Голос в трубке слышен ещё до того, как я успеваю закрыть дверь столовой.

– Представительство. Мужчина сердитый, – шепчем мне она.

Это, конечно, Ковальчук.

– Машина будет через десять минут. Наденьте костюм. Паспорт и все документы тоже возьмите. И те брюки, в которых были вчера, не надевайте.

– Я собирался отдать их в музей, – усмехаюсь я.

– Музей пока закрыт. Через десять минут, – Ковальчук не хочет шутить.

– На стройку?

– Сначала туда. Потом в представительство.

– Что случилось за ночь?

– Кранц прочитал первые показания свидетелей. И хочет теперь очень многого, – данной фразой майор мне все объясняет.

Он кладёт трубку, а фрау Кемпе уже стоит рядом с чистым полотенцем в руках.

– Вы вернётесь к ужину?

– Постараюсь.

Она касается пальцем моей щеки возле царапины, осматривает засохшую кровь и велит подняться в комнату. Через пять минут на лице пахнет йодом, а на подушке лежит костюм, который фрау Кемпе успела почистить ночью. На правом рукаве всё ещё видна светлая полоса от строительной пыли. Хозяйка проводит по ней щёткой, но пятно только растягивается.

– Оставим пока, – решает она. – До вечера опять запылите на своей стройке.

На улице моросит. Красные флаги над булочной намокли и обвисли вокруг древков. Продавщица в белом халате выставляет у двери ящики с бутылками, а мальчик из соседнего дома разгоняет лужу щёткой, стараясь направить воду под ноги прохожим. Серый «Москвич» стоит у бордюра, Гена сидит за рулём и курит, высунув сигарету в щель окна.

Пока серый «Москвич» ждёт у входа, коммивояжёр с пуговицами наблюдает из столовой, как я сажусь за Ковальчуком. К обеду водитель и пассажир машины станут сотрудниками уголовной полиции, офицерами из Берлина или вторым русским инженером. Медь в слухах обязательно останется при всех вариантах.

Ковальчук оборачивается с переднего сиденья. Он в том же костюме, что ночью, только рубашку сменил. Под глазами лежат две тяжёлые складки от недосыпания.

– Слушайте внимательно. Записной книжки Крамера вы не видели. Имя услышали от Биндера перед смертью. Про мюнхенский номер знаете от нас. Про часы, Доктора и Вайса не знаете ничего.

– Кто разговаривает с немцами? – спрашиваю я.

– Пока Лоренц разговаривает именно с нами. Кранц разговаривает со всеми сразу и очень хочет, чтобы к обеду остался один виновный, желательно западный.

– А если не найдётся?

– Тогда у него есть советский инженер, которого многие видели с пистолетом.

Гена перестаёт смотреть в зеркало.

– Там половина стройки видела человека с пистолетом, – напоминает он. – Только не советского инженера.

– И его тоже видели достаточно людей, тем более он два раза стрелял, – вздыхает майор.