Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ) - Белов Иннокентий - Страница 75

К половине третьего из районного управления МГБ приходят ответы. Бланк и печать настоящие, но бланк числился в транспортном отделе, а печать вчера сорок минут лежала без дежурного. Запасной ключ остаётся под целой пломбой, значит, Крамер заранее снял копию с оригинала. Старый план коллектора пропал совсем из транспортной конторы. Дежурная только теперь связывает его с человеком, подробно расспрашивавшим по телефону о белом поле за кирпичной кладкой.

По отдельности всё подобное выглядит мелкой служебной небрежностью. Вместе настоящий бланк, печать, план, профиль ключа и фамилия водителя провели Крамера через нашу охрану лучше любого поддельного удостоверения.

Видна очень серьезная работа солидной конторы, которая заранее просчитывает все мелочи и варианты.

Гурьев принимает наш доклад по аппарату из строительной конторы. Приходится рисковать, но доложиться необходимо, не должны еще слушать саму контору. Ковальчук сообщает ему факты без порядка, в котором мы их пережили. Время нападения, двое раненых, один погибший, утрата документов, приметы машины. Только закончив, называет имя Биндера.

– Соболев рядом? – спрашивает полковник.

Ковальчук передаёт мне трубку.

– Я слушаю.

– Фамилию Крамера Биндер подтвердил сам? – интересует полковника.

– Видел его в коридоре у Инге. Биндер назвал фамилию до того, как потерял сознание.

– Вторую фразу слышали?

– Про ложную копию? Слышал. Она найдена в распределительной.

– Кто разрешил звонок Эльзе? Жене брата Биндера?

– Я.

– Один разрешили? – голос полковника становится очень холодным.

– Клаус наотрез отказался идти дальше в убежище без звонка. Я решил, что безопаснее дать ему сказать одну фразу при мне, чем ждать, пока он попробует выбраться из‑под прачечной сам, чтобы уже тогда звонить очень долго, – отвечаю я.

На линии слышно, как полковник закрывает дверь кабинета.

– Что услышала Эльза?

– Его голос. Девочка назвала имя, подошедшая к телефону Эльза сказала, что к ней приходили двое с удостоверениями и спрашивали о заводской аварии. Потом я оборвал связь.

– Почему это не вошло в первый доклад?

– Вошло. В приложении ко второму перемещению Биндера, – поясняю я.

– Я спрашиваю не про бумагу. Почему вы не связали звонок с поиском убежища?

У окна конторы стоит пустой стул. На спинке висит рабочий халат, в кармане торчит половина булочки. Человек, которому он принадлежит, уже третий час даёт показания во дворе.

– Потому что считал – им известно только то, что Клаус жив. Район звонка они могли установить, но от района до камеры под прачечной оставалось слишком много объектов.

– Им хватило пяти дней, – напоминает мне Гурьев.

– Да, – признаю я, не напоминая сам, что просил вывезти Биндера из‑под прачечной еще вчера.

Гурьев молчит. Я жду сурового выговора, но он спрашивает о состоянии раненых постов. Того сотрудника, что Крамер ударил у коллектора, уже увезли в больницу. Второй все еще остаётся на стройке, пуля не задела кость, пока обошелся перевязкой.

– Вернётесь в представительство вместе с Ковальчуком, – говорит полковник. – До этого никаких самостоятельных разговоров с Одинцовым, Вайсом и людьми транспортной конторы. Причинная связь ещё не фамилия виновного.

– Понял.

– У Соболева лицо в крови, – докладывает ему Ковальчук. – Отскочил кусок плитки после выстрела.

– Тогда смойте кровь с лица. В здании представительства сегодня приём кооператоров, им не нужны наши объяснения по данному поводу.

Трубка переходит к Ковальчуку. Полковник даёт ему распоряжения по границе и больницам. Майор записывает, не перебивая. Никакого приказа немедленно арестовать Вайса не звучит. Мы знаем, что он открыл нам Инге и создал окно, но знание, полученное за карточным столом, всё ещё не годится для правильного немецкого протокола.

В умывальнике строительной конторы только холодная вода. Кровь на щеке успела засохнуть вместе с плиточной пылью. Я оттираю её хозяйственным мылом, пока царапина не начинает кровить снова. На полке лежит чужая расчёска с несколькими седыми волосами. Рядом рабочий оставил свое обручальное кольцо, чтобы не зацепить кабель, но ещё не вернулся за ним.

Книжку осторожно раскрывают в представительстве после четырёх. Для неё освобождают стол в маленькой комнате рядом с архивом. Окна закрыты, хотя день тёплый. Фотограф ставит две лампы и предупреждает, что клеёнчатая обложка ещё влажная от крови. Ковальчук кладёт рядом копию допуска, Гурьев входит последним и остаётся стоять.

Первые страницы заняты расходами и бытовыми телефонами. Бензин, гостиница, ремонт радиоприёмника, закрытая пивная в Радебойле. Наши проверяют каждую строку, не отделяя шпионское от личного.

В середине книжки почерк меняется. Крамер начинает писать короче и сильнее давит на карандаш.

На странице за восемнадцатое апреля Ковальчук находит строку:

«17.34 – E.: Stimme +. FZ J/43. Bau, Profil K.»

Ниже другим карандашом:

«Wäsch. Altkanal».

Я пробую развернуть сокращения вслух: Э. подтвердила голос, телефонная кабина в Йоханнштадте, сорок третье отделение, нужно проверить стройки, связанные с Клаусом. Прачечная. Старый коллектор.

Ковальчук не смотрит на меня. И не требуется. Звонок Эльзе привёл их к району, инженерная биография Биндера довела до кабельной камеры. Одну фразу, которую он выторговал‑вытребовал у меня для семьи, западная сеть превратила в целый адрес и отправила туда своего ликвидатора.

Ниже записано, что Вернер находится в Карл‑Маркс‑Штадте до конца недели. Следующая строка содержит четыре дрезденских объекта, где в последние месяцы работали технологи предприятия Биндера. Возле двух поставлены кресты. Третий зачёркнут после проверки сменных журналов. У четвёртого написано «Йоханнштадт, кабель, прачечная».

Дата возле последней пометки вчерашняя.

– Звонок дал им не адрес, – говорит Ковальчук. – Только срок и район. Все остальное взяли уже из его работы.

Гурьев читает страницу второй раз.

– И из семьи тоже. Командировка Вернера полностью освободила им квартиру для вопросов.

Через три листа встречается название Крокуса и утреннее время. Объявление вырезать Крамеру не требовалось. Он переписал две фразы, поставил рядом одиннадцать ноль‑ноль и стрелку к слову «вывоз». Точное время машины в книжке не указано. Его дали наряд и транспортная цепь.

Мюнхенский телефон записан ближе к концу дважды. Первый раз без пометки, второй рядом с буквами «И. П.» и сегодняшней датой. Ковальчук кладёт карточку, уже полученную от Лоренца с почтампа, рядом. Цифры совпадают все до одной.

– Абонент? – спрашивает Гурьев.

– Проверили по справочнику и через линию, – отвечает Ковальчук. – Частная фототехническая фирма «Келлер и сын». Копирование чертежей, ретушь, снимки для промышленных удостоверений. Владелец существует, налоги платит, в полицейских учётах не проходит. Сегодня фирма закрылась в двенадцать.

Название фирмы Гурьев пишет на отдельном листе. Оно ни о чём мне не говорит. Обычная мюнхенская фамилия, какую можно увидеть на вывеске у вокзала или на обороте свадебной фотографии. В книжке Крамера она связывает телефон Инге, допуск с чужой печатью и дорогу, по которой уходят документы.

Фотограф переворачивает заднюю обложку. Под клеёнкой видны вдавленные буквы от страницы, которой в книжке уже нет. Он меняет угол лампы, кладёт рядом масштабную линейку. Проступают латинская «D», немецкое слово «часы» и число 11.40. Ниже различимы знаки «SU», затем строка обрывается.

– Что вам напоминает число? – спрашивает Ковальчук.

– Часы Вайса. Стрелки стояли на без двадцати двенадцать. Он дал мне их увидеть, – уверенно говорю я.

– «D» может означать Доктора? – спрашивает Гурьев.

– Может. Или Дрезден, Дитриха и ещё сотню слов. «SU» – наверно, Советский Союз, но не обязательно. Вайс учился и жил в СССР еще до войны, – вспоминаю я слова Маргариты Тихоновны, они теперь получаются очень кстати.