Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ) - Белов Иннокентий - Страница 26

— Они отдельно спрашивают про огнестрельное ранение, — поясняет Вера Лебедева.

— Тем более не обращался, — усмехается Ковальчук.

Вера переводит ответ карандашом на полях. Почерк мелкий, быстрый, без украшений.

— Здесь ещё есть фамилия офицера МГБ, — говорит она. — Гауптман Лоренц. Он просит сообщить, если описание совпадёт с кем-нибудь из наших.

Вот такая фамилия тут же цепляется в моей памяти. В старом деле гауптман Лоренц появлялся часто и всегда сбоку основного следствия: запросил, возражал, не согласовал, настоял на дополнительной проверке.

«Полезный человек для любого расследования и неудобный для каждого начальника», — вспоминаю я его участие в деле.

— Ответьте, что совпадений нет, — говорит Ковальчук. — И попросите прислать подробную ориентировку официальным порядком.

— Официальный порядок у вас сейчас стоит в приёмной, — говорит Вера. — Машинистка звонила, что гауптман приехал сам.

Мазур хмурится.

— В субботу?

— Видимо, у немцев тоже отменили выходной без вашего согласования, — улыбается Лебедева

Уголок ковальчуковского рта дёргается. Мазур шутки не принимает и выходит встречать гостя. Вера забирает папку, но у двери оборачивается ко мне.

— Плащ лучше почистить, Андрей Николаевич. На тёмной ткани пыль виднее.

Нас не представляли по имени, кроме одной сказанной фамилии, однако она знает моё. В советской колонии, вероятно, знают уже все.

Ковальчук дожидается, пока дверь закроется.

— Сегодня вы возвращаетесь в пансион не позже десяти. Завтра утром звоните дежурному. До понедельника никаких самостоятельных поездок на объекты.

— Мне нужно проверить участок у Пильница, — вспоминаю я неотложное дело.

— Вот в понедельник и проверите, — отрезает майор.

— После дождя там может уйти откос, — придумываю я правильное обоснование.

— Тогда в понедельник проверите, куда он ушёл, — Ковальчук пока не преклонен.

Он берёт моё объяснение и читает. На словах «ударился о балку» стучит ногтем по бумаге.

— Если выяснится, что вы врёте, лучше бы причина оказалась очень хорошей, — конкретно так намекает майор.

— А если не выяснится? — осведомляюсь я.

— Тогда причина мне уже не понадобится. Идите, Соболев.

Это не какое-то разрешение, просто честное описание допустимой границы.

Из приёмной доносится голос Мазура — громкий, представительский. Ему отвечают по-немецки значительно тише.

Я иду к выходу, пришла мне пора исчезнуть и не встречаться с гауптманом Лоренцом, он сразу меня заметит.

В коридоре меня перехватывает широкий человек, пахнущий табаком и машинным маслом. Одной рукой он несёт коробку с радиолампами, другой застёгивает пальто.

— Николаич, живой? Рита уже решила, что вас немцы женили и не отпускают, — весело спрашивает он.

— Передайте, что немецкие невесты меня не выдержали, — поддерживаю я шутливый тон.

Явно мы хорошо знакомы, но я пока не могу вспомнить весельчака.

— Сам передашь. Завтра в семь у нас хоккей, селёдка под шубой и Мазур с настоящим кофе. Отказ не принимается, Рита его всё равно не услышит, — слышу я.

Он записывает адрес на обороте ведомственной квитанции и суёт мне в карман, не дожидаясь ответа. Квитанция заполнена по всей форме, с подписью и расшифровкой: «Бортник П. П.». Пал Палыч, стало быть. Имя приходит ко мне само собой — как всё в этом доме, где людей я знаю куда хуже, чем они меня. Потом Бортник замечает, как я осторожно держу левую руку.

— Врач нужен?

— Уже нет.

— Значит, нужен. Когда русский говорит «уже нет», это обычно означает «ещё вчера».

Во дворе лозунг наконец натянут. Теперь «МИР» виден целиком, зато правый угол полотнища закрывает часы над проходной. Парень на стремянке уверяет, что само время к Первому мая не относится. Дежурный велит ему слезть и не заниматься идеологией на высоте.

У ворот мы расходимся с немецкой группой. Впереди идёт Мазур, уже объясняющий устройство советско-германского взаимодействия. Рядом с ним невысокий худой мужчина лет сорока пяти, в коротком тёмно-синем пальто, без портфеля. Лицо усталое, но внимательное, такие лица редко попадают на фотографии удачно и почти никогда ничего не пропускают вживую.

— Гауптман Лоренц, — говорит дежурный, возвращая ему удостоверение.

Имя и человек сходятся, мы встречаемся взглядами.

Лоренц смотрит на моё лицо, на левое плечо, затем шагает ближе, как человек, пропускающий из ворот женщину с хозяйственной сумкой. Его пальцы коротко касаются моего локтя и поправляют завернувшийся край рукава рубашки. Жест почти хозяйский, секундный. Так поправляют одежду знакомому или проверяют, насколько человек бережёт раненую руку.

— Благодарю, — говорю я по-немецки.

— Не за что, — отвечает он.

Мазур уже зовёт его с крыльца. Лоренц проходит внутрь, ни разу не обернувшись.

Я выхожу за ворота и только на углу позволяю себе посмотреть в витрину. Никто следом пока не появляется. Но теперь у местной госбезопасности есть не только описание раненого иностранца. У неё есть моё лицо, советское имя и рукав, который сам товарищ гауптман поправил собственными пальцами.

До воскресного рассвета остаётся меньше семнадцати часов.

Я складываю газету объявлением внутрь и подхожу к остановке. Пильницкий трамвай показывается за поворотом — старый вагон с двумя прицепами, окна в пыли, на передней площадке корзины и свёрнутая рыболовная сеть. Люди у таблички с остановкой подбирают сумки.

Я поднимаюсь вместе со всеми, опускаю монеты в кассу-копилку у входа, отрываю билет и сажусь у окна. Газету пока кладу на колени.

Трамвай на Пильниц идёт через город, совсем не торопясь. На каждой остановке в вагон поднимаются люди с ящиками рассады, свёртками мешковины, ведёрками и складными стульчиками. Монеты постоянно звенят за стеклом кассы-копилки, рычаг ходит вперёд и назад, очередной пассажир дисциплинированно отрывает узкий билет.

Многие немецкие семьи, не сказать, чтобы выживали сейчас с огородов, но разнообразить свое питание вполне могут со своих нескольких соток.

«Тем более здесь самая высокая плотность маленьких садовых участков в мире», — вспоминает мое сознание.

Немолодая женщина с двумя корзинами не может дожать рычаг. Тянет ещё раз, тоже неуверенно, но из коробки показывается только край бумажной ленты. Мужчина в рабочей куртке помогает ей оторвать билет, ставит одну корзину между сиденьями и потом долго доказывает, что ничего особенного не сделал. Женщина так же долго его благодарит. К следующей остановке они уже обсуждают, что именно нужно сажать в тени и куда девать битую яичную скорлупу.

Я сижу у окна с газетой на коленях. Бумага пахнет свежей типографской краской. Под пиджаком пахнет йодом, этот запах пока слышен мне сильнее всего остального. Повязка заметно натирает рану, на каждом стыке в плече она отзывается тупым жаром. Тридцать семь и две остались в пансионе, но тело о них все равно не забыло.

На Шиллерплац вагон заметно пустеет, состав лезет на мост. Стальные арки Голубого чуда плывут за стёклами, выцветшие до цвета апрельского неба. Внизу видна Эльба, сама река высокая после дождей, мутная, с белыми царапинами течения у быков. На том берегу река остаётся справа, слева поднимаются склоны с виноградными террасами и виллами под черепицей. Город расходится, между домами становится видно небо.

Люда любила смотреть на воду. Не купаться, не кататься на лодке — просто сидеть на берегу. Говорила, у воды глаза от людей отдыхают.

Я смотрю на баржу, которая медленно идёт против течения, и вижу, как она повернула бы голову вслед её гудку. Потом разворачиваю газету и принимаюсь смотреть объявления, хотя заметку об аквариуме уже знаю наизусть.

На конечной вагон огибает петлю и останавливается. Корзины и ящики движутся к выходу. Я не тороплюсь, пропускаю людей и выхожу последним. Водитель меняет табличку за лобовым стеклом и принимается за бутерброд. Никто из сошедших не остаётся ждать меня у кольца. Если хвост за мной и есть, дорогу он пока не показывает.