Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ) - Белов Иннокентий - Страница 25

Газету верстали ночью, объявления принимали ещё раньше. По времени выходило, что вызов подали до стрельбы в «Цур Линде», когда операция шла по плану, когда Клаус должен был либо вернуться на завод, либо исчезнуть по подготовленному маршруту. Объявление не было реакцией на его бегство, машина просто продолжает заведённый порядок.

«Получается, его вели две разные группы, которые не знали про намерения друг друга?» — с большим удивлением понимаю я.

По словам Биндера, теперь от него ждут ответа — объявления о фотоувеличителе «Крокус». Обычно оно появляется в одном из двух следующих номеров. Если к среде «Крокуса» не будет, молчание станет сигналом. Но пустое место в поезде может заставить их считать гораздо быстрее.

Можно ответить за него. Написать «торг уместен», вызвать Инге или незнакомого посредника к киоску и посмотреть, кто придёт. Мысль соблазнительна ровно до тех пор, пока не начинаешь считать последствия. Я не знаю, существует ли в объявлении вторая проверка: цена, порядок слов, адрес, выбранная строка. Ошибка предупредит сеть, что подал его не Биндер. Правильный ответ тоже предупредит, покажет, что Биндер жив и просит помощи. А до воскресного утра у них ещё остаётся дело на дамбе.

— Трогать канал сейчас нельзя. Сначала только участок Ц.

До остановки я все-таки не дохожу.

Можно ещё несколько часов изображать человека, который в субботу занят исключительно газетами, трамваями и служебными поручениями. Только никак нельзя до вечера не показаться своим. Командированный инженер исчез на ночь, утром им заинтересовалась народная полиция, а его левая рука движется так, точно принадлежит кому-то другому.

В маленькой советской колонии отсутствие замечают раньше появления, стоит только не прийти к обеду, как к ужину уже все знают, с кем ты поссорился, сколько выпил и почему во всем виновата жена.

Я сажусь в вагон, идущий обратно к центру.

Глава 9

Представительство занимает два соединённых здания за невысокой оградой. Одно довоенное, с тяжёлой каменной лестницей, второе пристроили недавно и уже успели назвать временным. Над воротами висит красная звезда, в будке дежурного кипит маленький чайник. Суббота здесь отличается от рабочего дня только тем, что мужчины ходят без галстуков, а женщины приносят дела в хозяйственных сумках.

У проходной двое техников крепят к раме стандартный первомайский лозунг. Полотнище провисает посередине, буквы «МИР» собираются в складку, но молодой парень на стремянке доказывает, что виновата именно неправильная краска. Снизу ему отвечают сразу трое, только лестницу по-прежнему не держит никто.

Дежурный вахтер, который из наших, понятное дело, поднимает голову от кроссворда.

— Соболев. Наконец-то! Вас с утра разыскивает товарищ Ковальчук!

Он говорит это без всякой тревоги, но фамилию заметно обводит голосом.

«Значит, серьезный здесь начальник».

Я снова расписываюсь в журнале, под образцом вчерашней подписи новая ложится увереннее, ведь рука уже хорошо запомнила чужие петли.

В коридоре пахнет мастикой, табаком и котлетами. Из буфета представительства доносится голос женщины, объясняющей кому-то, что сложное международное положение ни в коем случае не освобождает от мытья тарелки. На подоконнике сохнут кисти после стенгазеты. Возле доски объявлений мужчина в нарукавниках переписывает список дежурств и негромко ругается, кто-то снова поставил дежурство на день отъезда собственной жены.

Я пока иду вдоль комнат первого этажа, понимая, что начинаю понемногу вспоминать место прежней жизни Соболева. Вот такой коридор, покрашенный зеленой краской и знакомый запах из буфета мне что-то заметно напоминают.

«Только из жизни Соболева или моей прежней — пока не слишком понятно. Сколько у нас похожих коридоров, крашеных зеленой краской, и в буфетах всегда пахнет одинаково. Потому что готовят одно и тоже на всей одной шестой части земного шара и в гостях у наших союзников тоже», — узнаю я свою Родину на запах.

Табличка с Ковальчуком объясняет, что он целый майор, смутно я вспоминаю, что он мой непосредственный начальник по комитетским делам. Впрочем, мне здесь все начальники, такое я тоже помню уже отчетливо.

Майор Ковальчук совсем по гражданке ждёт меня в маленьком кабинете на первом этаже. Пиджак висит на спинке стула, верхняя пуговица рубашки расстёгнута. Рядом с зелёным телефоном стоит стакан воды и открытая жестянка соды. Увидев меня, майор машинально убирает ладонь из-под правого ребра.

— Соболев, где вы были с половины шестого вчерашнего вечера до семи сегодняшнего утра?

Ни «здравствуйте», ни предложения сесть. Свои всегда экономят время на вежливости, когда собираются спасать тебе жизнь или начать портить её.

«Признаваться нельзя, дыра может быть и здесь. Если я расскажу про схватку с Биндером и погоню за ним, придется рассказывать все остальное. Сдавать Биндера и лишаться источника», — понимаю я.

Я повторяю историю про подстанцию в Нидерзедлице: ночные испытания, монтажная бригада, пропущенный трамвай, балка над лестницей. По-русски она звучит заметно хуже, чем по-немецки. Родной язык вообще плохо приспособлен для мелкой лжи, здесь слишком хорошо слышно, когда человек начинает выбирать слова.

Ковальчук молча выслушивает меня, не перебивая, с заметно скептическим выражением лица.

— Фамилия начальника бригады?

— В наряде. Контора откроется в понедельник.

— Удобно, — признает он мой ловкий ход по введению в заблуждение своего же начальства.

Вызвонить контору «Заксенверка» и потребовать список выездной бригады он никак не может без согласования с немецкими товарищами. Которые всегда суют свои длинные носы в наши дела, как и мы к ним тоже. Так что это не вариант, начнется слишком много вопросов.

— Производственный календарь составлял не я, — скромно улыбаюсь я.

Он смотрит на ссадину у скулы, потом на плечо.

— Балка тоже в понедельник откроется?

— Балка уже открылась. Я проиграл ей вчистую, — признаю свое поражение я.

— В Пишене вчера стреляли. Немцы утром прислали ориентировку: раненый иностранец, высокий, тёмный плащ. Описание дрянь, но плащ у вас тёмный и рост подходящий, — открывает уж знакомые мне карты Ковальчук.

— В Дрездене есть ещё несколько высоких иностранцев, — даже удивляюсь я подобному вопросу. — И даже в темных плащах.

— Поэтому вы пока сидите на стуле, а не отвечаете на вопросы в другом месте, — отрезает Ковальчук.

Тогда я всё-таки сажусь, Ковальчук придвигает лист бумаги.

— Пишите объяснение. Коротко. Без литературных способностей.

Пока я пишу, дверь открывается без стука. Входит плотный подполковник с серебряными висками и лицом человека, которого с утра уже несколько раз просили подтвердить очевидное. За ним — молодая женщина с немецкой папкой под мышкой.

— Нашёлся? — спрашивает подполковник.

— Сам пришел, — отвечает Ковальчук.

— Я говорил, наши инженеры возвращаются к завтраку. У них дисциплина желудка крепче служебной, — усмехается подполковник.

Он оглядывает меня, задерживается на повязке, проступающей под чистой рубашкой, но ничего не спрашивает.

— Мазур, — представляется он так, словно фамилия должна всё мне объяснить. — Вашу поездку я согласовывал. Машину в пятницу меняли по моей команде. Если кто-нибудь спросит, почему меняли, направляйте ко мне.

— Уже спрашивают, Пётр Семёнович, — говорит Ковальчук.

— Вот и хорошо. Значит, люди в правильном направлении работают.

Молодая женщина кладёт перед майором немецкий запрос.

— Вера Лебедева, переводчик из комитета. Народная полиция уточняет, не обращался ли кто-нибудь из советских граждан за медицинской помощью после происшествия в Пишене.

Говорит она спокойно, но смотрит не на Ковальчука, поглядывает только на мой рукав. Взгляд задерживается ровно на тот миг, который можно объяснить небрежностью.

— Не обращался, — говорит майор.